Я. А. Афанасенко, Е. П. Люц
22.10.2012 г.

  На главную раздела "Рассказы, новеллы, очерки"


          Почему человек помнит зло? Можно ли утверждать, что во зле есть нечто притягательное для человека, то, с чем он не может расстаться и что, возможно, дает ему что-то важное?

          В западной философской традиции феномен «злопамятность» был раскрыт Ф. Ницше, который рассматривал рессентимент как глубинное основание духовного вырождения европейцев. Конституирующими моментами злопамятности, по Ф. Ницше, являются стыд, злость, мы бы добавили еще обиду, страх и чувство собственной униженности, проистекающей от действий другого. Описывая опыт подобной ситуации, мы видим два возможных сценария ее разрешения: в первом случае речь идет о застывании в обиде, когда она становится глубинным мотивом в отношении к обидчикам. И не только к ним: ко всем, чье поведение, так или иначе, напоминает этот первоначальный опыт. Во втором случае, человек не застывает в обидах, преодолевает их и движется дальше.

          Поскольку вопрос о злопамятстве — это вопрос этический, то рассматривать его необходимо в контексте отношения Я — Другой. Другой изначально открывается нам не как психофизическая конституция, а как Лик, Лицо, обращенное к нам. Я встречаюсь с ним взглядом, слышу обращенную ко мне речь. Он появляется в моем здесь — бытии без посредников и без общности, потому что это Не-Я. Мы разделяем позицию Ж.-П. Сартра, Э. Левинаса и М. Мерло-Понти, Я действительно конституируется как «Я» в присутствии Взгляда Другого, в присутствии Других Не-Я. В чем смысл данного конституирования? Раскроем его на примере феномена злопамятности.

          Обратимся к первому случаю, когда человек застревает в обиде. Обиженный человек может пытаться объяснить свое поведение разными причинами, но подлинные мотивы, как правило, остаются скрытыми от него самого. Это скорее уровень переживаний, чувств, нежели рефлексии. Именно поэтому анализ структуры рессентимента Ф. Ницше начинает с определения исходных эмоций обиженного человека. Для нас представляет интерес вторая стадия этого процесса, когда в результате воспоминания происходит вторичное переживание этих эмоций и человек снова и снова возвращается к тому, что его обидело. Культивирование обиды зачастую связывается с желанием отомстить, причем примерно теми же средствами, которые использовал обидчик. Причина в том, что, когда мы чувствуем свою униженность, заданную обидчиком неравенством взаимоотношений, у нас возникает потребность избавиться от этого чувства, слишком оно мучительно. Причина таких мучений для нас очевидна и мы начинаем обвинять в них своего обидчика. Не получая соответствующей реакции, просьбы о прощении, раскаяния, мы хотим его проучить, полагая, что и он должен пережить нечто подобное. Таким образом, мы фактически меняемся местами с тем, кто нас обидел. Из обиженного мы превращаемся в обидчика. О чем свидетельствует подобная трансформация? Мы видим, что удовлетворение личного интереса выходит здесь на первый план, причем в ущерб благу другого человека. Это означает, что обиженный действует из эгоистических интересов, и эгоизм является тем самым глубоко скрытым мотивом поведения, которым руководствуется обиженный человек. Вполне возможно, что такая зацикленность на своем «я», в случае невозможности отмстить, рождает отчаяние и даже чувство собственной обреченности, которая вытекает из понимания того, что очередное унижение неотвратимо. Об этом также пишет Ф. Ницше. Его дальнейший анализ рессентимента сводится к утверждению торжества «воображаемой мести», имеющей целью унизить другого и превратить собственную униженность в достоинство в форме аскетизма и стадной морали. Злопамятность и эгоизм становятся основаниями морального отношения и отношения к Другому.

          Ж.-П. Сартр, в своем известном анализе, назвал это слепотой по отношению к Другим. Но слепота не может спасти меня от Другого. Мое отношение с Другим есть неотступная неизбежность, так как я нахожусь в мире, в котором обязательно присутствует Другой и есть его взгляд, который схватывает меня в качестве объекта. Под взглядом Другого, утверждает Ж.-П. Сартр, происходят изменения в структуре моего бытия. В нем появляется то новое, источник которого не есть я — «бытие — для-другого». Я не исток этого нового, так как оно не выступает как проявление моей свободы. Я предстаю униженным, обиженным, но этот аспект является не только моим переживанием, он придается мне и взглядом Другого. Я испытываю стыд перед кем-то, перед Другим. Он владеет мной, судит и оценивает меня. И пока я буду позволять гипнотизировать себя взглядом Другого, во мне будет жить желание отомстить тому, кто порождает этот стыд, злопамятность, то есть я оказываюсь в рабстве и опасности, поскольку Другой отчуждает мои возможности. Отныне он определяет цели и средства, я же остаюсь инструментом чужих возможностей. «Я испытываю свободу Другого в смерти своих возможностей», — пишет Ж.-П.Сартр [2.С.290]. Собственно для Ж.-П. Сартра это ситуация безысходности. Мое отношение с Другим — это замкнутый круг, в основе которого лежит конфликт.

          Обратимся к другой ситуации, когда человек, помня о зле, причиненном ему, не застревает в обиде, не желая ответно унизить и оскорбить. Каким должно быть мое отношение к Другому, на каких основаниях оно должно строиться, чтобы стал возможным отказ от злопамятности? Согласно Э. Левинасу, таким фундаментом является этика. Но когда этика рассматривается не как система категорий и универсальных представлений о должном, а именно как основание отношения к Другому, она становится метафизикой. «Вообще раскрытию бытия как основа познания и смысл бытия предшествует отношение с выражающим себя сущим, плану онтологии — план этики… Мораль — не ветвь философии, а первичная философия». [1.С.85]

          Итак, позитивное движение, которое направлено в сторону признания Другого, Левинас назвал этикой или метафизикой. Другой же — это не просто обращенное ко мне лицо, взгляд и речь, это — мольба, вопрошание, требование. Он взывает к моей доброте, к великодушию, и я не могу уйти от «ответственности, в которой никто не может меня заменить и никто не может меня от нее освободить. Я — это тот, кто не может устраниться». [1.С.243] В этическом трансцендировании я выхожу за пределы своей единичности, самотождественности, я добровольно ограничиваю свою свободу, отказываясь от привычных отношений обладания и власти и не получаю взамен равенства. Это не отношение общности, коллективности (Mitsein), когда мы, в солидарности, разделяем некие ценности и когда есть арбитр, посредник, чьи суждения одинаково обязательны для нас. Это отношения «лицом-к-лицу», изначально предполагающие неравенство, здесь нет «Я-Ты», равных, одинаково ценных и свободных. Есть исходная асимметрия. Другой в качестве «иного» существует в измерении высоты и унижения. С одной стороны, он просящий, молящий, а с другой — он тот, к кому трансцендирую я, в отношении к кому я действительно становлюсь «Я». «Осуществление «я» как «я» и моральность — это один и тот же процесс, протекающий в бытии: моральность рождается не в равенстве, а в силу того факта, что в одной точке универсума стягиваются вместе бесконечные требования — служить чужестранцу, сирому и бесприютному». [1.С.244]

          Итак, мы рассмотрели этическое отношение как опыт понимания другого. Что конкретно проясняет такое понимание в феномене «злопамятности»? Центральным конституирующим моментом в злопамятности выступает обида. Как нам кажется, трудно найти человека, который ни разу в своей жизни ни обижался бы. Значит ли это, что человеку свойственно обижаться? Для понимания себя в ситуации обиды, может быть, и важно знать, что нас в действительности обижает и почему, что движет обидчиком. Но это вопросы второстепенные. Значимо другое. Обида моментально прекращается, как только мы начинаем понимать, что она отдаляет нас от другого человека. Такое переживание особенно значимо, когда человек, на которого пытаешься обидеться, очень дорог, когда понимаешь, что отношения с ним важнее собственной прихоти.

          Поэтому получается, что обида теряет смысл только в свете значимости Другого. На наш взгляд, ценность Другого или ее отсутствие больше всего проявляются в том, чем человек руководствуется в отношениях с ним: собственным благом или для него важнее понимание того, что является благом для Другого? Разумеется, может встать вопрос: как мы узнаем, что Другой считает благом для себя? Скорее всего, если существует такая возможность, только из общения с ним. Без понимания того, что для Другого действительно важно, невозможно уважение к Другому.

          Является ли уважительное отношение проявлением человечности? Мы думаем, что да, потому что чувства, из которых мы движемся к нему навстречу, как и наши размышления, имеют центром Другого Человека, его интересы и потребности, что, в принципе, невозможно в ситуации эгоизма. Можно ли утверждать, что уважение к Другому и уважение к себе взаимосвязаны? Можно ли уважать себя, проявляя неуважение к Другому, и наоборот? И, наконец, будет ли уважающий себя человек обижаться?

          Попытаемся ответить на эти вопросы. Применительно к ситуации взаимоотношений уважение к Другому имеет источником понимание того, что для Другого важно. Это означает, что самоуважение человека напрямую зависит от того, придерживается он этого понимания в отношениях с Другим или нет. Когда же приоритетом становятся интересы Другого, уважающий себя человек вряд ли будет опускаться до обиды, потому что это абсолютная ориентация на себя. Таким образом, получается, что, выбирая себя в отношениях с Другим, мы склонны культивировать в своей памяти зло; выбирая Другого — добро.



 

Добавить комментарий Сообщение модератору


Защитный код
Обновить