Светлана Игоревна Бестужева-Лада
06.10.2014 г.

  На главную раздела "Рассказы, новеллы, очерки"


          «— Я могу спасти вас, — услышал он вдруг неизвестный голос. — Вы оправитесь от раны, благополучно устроите свои дела и доживете если не до глубокой старости, то до вполне почтенного возраста…

          — Я хочу жить! — беззвучным воплем отозвался он. — Я не готов умереть, не хочу! Так глупо, так бездарно…

          — Согласен, глупо, — услышал он в ответ. — Но эта «глупая смерть» вознесет вас к таким вершинам славы, о которых вы и не мечтаете. Вы станете одним из самых знаменитых поэтов в мире, вам поставят памятники, вас будут называть «солнцем русской поэзии». У вас никогда не будет ни соперников, ни конкурентов. Вы станете кумиром на века…

          — Посмертно, — горько усмехнулся он.

          — Всему своя цена. Ваша смерть даст невиданный толчок развитию русской литературы. Появятся новые поэты, даже знаменитые, но вы… Ваши стихи будут учить в школе, как обязательный предмет.

          — А если вы меня спасете? Я погибну, как поэт? Меня забудут?

          — Нет, не думаю. Но такой славы у вас никогда не будет. Да и стихи вам писать уже не захочется…

          Тут невидимый собеседник слегка понизил голос.

          — Правда, не будут с упоением копаться в вашей интимной жизни, не будут ломать головы, кому посвящено то или иное любовное стихотворение, не станут обвинять во всем случившемся Наталью Николаевну…

          — Наташа невиновна…

          — Потомки посчитают иначе. И проклянут ее за второй брак.

          — Какая глупость! Я сам сказал ей, чтобы носила траур три года, а потом выходила замуж за достойного человека…

          — Она будет носить траур семь лет. И выйдет за весьма достойного человека. Не поэта. Всего этого ей и не простят.

          — Я не хочу такой посмертной славы! Не хочу, чтобы поливали грязью мою жену. Спасите меня! Я начну новую жизнь. Видит Бог, я достаточно наказан за свои прегрешения.

          — Хорошо. Но помните: если в какой-то момент вашей спасенной жизни вы пожалеете о своем решении, то все немедленно вернется на свои места. И тогда вы умрете — уже окончательно и бесповоротно.

          — А если не пожалею? Хотя бы памятник мне поставят после смерти?

          — Поставят, — отозвался собеседник после недолгой паузы. — Но только к двухсотлетию со дня рождения. До этого вас будут лишь изредка поминать как «купленного самодержавием» талантливого поэта — не более того. Сейчас вы умираете мучеником, а если выживете — станете лишь «одним из». Как Жуковский, например. На пьедестал вознесут других, далеких от царей поэтов…

          — Все равно, — прошептал он, — я этого не увижу. Спасите меня! Я еще напишу многое такое, что прославит меня не меньше, чем уже написанное. Пусть не стихами, а прозой…

          — Это ваше окончательное решение?

          — Да…

          — Тогда я исполню ваше желание. Но если вы — хотя бы мысленно — произнесете фразу: «Да зачем мне нужна такая жизнь?», вы вернетесь сюда, на этот диван, и от смерти вас будут отделять считанные минуты. Как сейчас.

          — Я не пожалею…

          — Что ж, тогда живите…»


          …………………………………………………………………………………………

          На этот раз сознание возвращалось к нему медленно, словно он поднимался из невероятно глубокой воды. Но вода была прозрачной, он видел над собой дневной свет и понимал, что скоро окажется на поверхности. Одновременно он ждал возвращения боли — почти невыносимой, раздирающей, не отпускавшей его двое суток. Он был готов принять ее, но она почему-то медлила, не начиналась.

          «Может быть, я уже умер, — подумал он. — Исповедовался, соборовался, причастился святых даров… Когда я до этого исповедовался в последний раз?»

          Этого он не мог вспомнить. Но сознание становилось все яснее, а свет — все ярче. «Сотворите же достойный плод покаяния», — сказано в Библии. И он сотворил его, он простил всех своих врагов, даже ненавистного еще недавно Дантеса.

          А потом его с новой силой пронзила боль и он стал стремительно падать в черную бездну, слыша откуда-то издалека горький женский плач. Натали, Наташа, любимая жена, упавшая в обморок, когда его, окровавленного, внесли в дом. Бедная, как же ей тяжело!

          И вот теперь все, похоже, начинается заново… Хотя, если нет боли, то, может быть… Нет, врач же ясно сказал ему, что рана — смертельна. И другие подтвердили…

          Да, помнится, еще доктор Арендт привез записку от императора, в которой говорилось: «Если бог не приведет нам свидеться в здешнем свете, посылаю тебе мое прощение и последний совет: умереть христианином. О жене и детях не беспокойся; я беру их на свои руки».

          Он знал: императору можно верить. Сколько бы ни ходило в свете пакостных слухов, он знал им подлинную цену. И какого же дурака он свалял, когда позволил втянуть себя в эту авантюру с дуэлью! А все бешеная ревность: абиссинская, горячая кровь и в четвертом поколении давала о себе знать.

          Ревность… Он горько усмехнулся: вместе с сознанием к нему с удивительной ясностью пришло понимание того, что он получил лишь то, чего заслуживал. За сколькими замужними дамами он волочился, скольких на самом деле обесчестил, причем сплошь и рядом во всеуслышанье бахвалился своими победами. Если бы все оскорбленные им мужья вызывали его на дуэль…

          Вошел доктор Арендт, привычным жестом взял его за запястье — проверить пульс. Потом начал осмотр раны, и постепенно выражение озабоченности на его лице сменилось удивлением:

          — Вы испытываете прежнюю боль, господин Пушкин? — осторожно осведомился врач.

          Пушкин покачал головой. Но не значило ли это, что просто пришел конец?

          — Я умираю? — спокойно спросил он.

          — Напротив, господин Пушкин, у меня появилась надежда. Воспаление в ране начинает проходить. Но это невозможно!

          — Почему?

          — Да потому, что ваша рана была смертельной. Чудо, что вы пережили сегодняшний день. Если ночь пройдет спокойно, то…

          — То — что?

          — То я употреблю все свои знания для того, чтобы вы поправились.

          Надежда. Сначала робкая, а потом все более яркая надежда начала зарождаться в груди Пушкина. Он хотел приподняться, но сил не было даже просто шевельнуть рукой.

          — Дом полон народа, господин Пушкин, — продолжил Арендт. — Все ваши друзья, ваши близкие… И толпа у крыльца…

          Толпа у крыльца? Пушкин изумился совершенно неподдельно.

          — Люди волнуются, прошел слух, что вы умираете. Они требуют покарать убийц.

          — Убийц? — еще больше изумился Пушкин. — Я стрелялся с господином Дантесом… Боже, какая глупость! Какие убийцы?

          — Не думайте об этом, — мягко сказал Аренд, поднося к губам Пушкина рюмку с бесцветной жидкостью. — У вас еще будет время, масса времени. Только берегите силы.

          Пушкин хотел было возразить, что он вполне в силах отличить вымысел от правды, что он… Но мягкая пелена незаметно опустилась на его лицо, глаза закрылись и он погрузился в глубокий, но на сей раз куда более спокойный сон.

          А доктор Аренд потребовал подать ему шубу и быстро вышел из дома, стараясь быть как можно незаметнее.

          — В Зимний, — приказал он кучеру.

          Император ожидал известий и будет доволен, его тревога за жизнь поэта была неподдельной. И еще больше беспокоило его положение молодой жены Пушкина, которая могла вот-вот остаться вдовой с четырьмя детьми на руках…

          Красивых женщин император любил не меньше, чем все нормальные мужчины, а Наталья Николаевна пробуждала в нем еще и сентиментальные воспоминания о поре его жениховства, когда он был страстно влюблен в юную прусскую принцессу Шарлотту, такую же нежную, почти неземную красавицу.

          — Ну что? — спросил император вошедшего в его кабинет Арендта. — Надеюсь, наш поэт…

          Он не закончил фразу. Сказать: «умирает истинным христианином» показалось ему вдруг пошлым, а сказать «отдал Богу душу» — просто неприличным. Вся эта история вообще стоила ему немало нервов.

          — Ваше величество, — с поклоном отозвался доктор, — боюсь обнадеживать вас раньше времени, но, кажется, свершилось чудо. Пушкин еще жив и состояние его заметно улучшилось.

          — Слава Богу! — непроизвольно вырвалось у императора. — Может быть, теперь он будет вести жизнь, достойную его. Не зря же мы назначили его придворным историографом.

          Действительно, Николай I сделал своеобразный свадебный подарок Пушкину, назначив его на эту должность летом 1831 года с поручением писать историю Петра I. Поэту была устроена под предлогом писания истории некая синекура с жалованием по 5 тыс. рублей в год. А в 1834 году Пушкин был пожалован в камер-юнкеры, исключительно ради того, чтобы дать возможность его прекрасной супруге появляться на придворных балах. Не гофмаршалом же его было назначать?

          Кивком головы император отпустил врача, бросив на прощание загадочную фразу:

          — Мы подумаем над этим делом.

          Это могло означать что угодно: Николай не был любителем рассуждать о том, как он намерен поступить в том или ином случае. Он думал — иногда довольно долго, — а потом принимал решение, порой самое неожиданное. А приняв, уже никогда не менял его.

          …………………………………………………………………………………

          Это пробуждение было легче и приятнее, чем предыдущее. Пушкин, проспав почти десять часов почти спокойным сном, сразу открыл глаза и осознал, где находится. Рана не болела — тупо ныла, но это были уже такие пустяки по сравнению с тем, что пришлось перенести.

          На сей раз в кресле рядом с диваном сидела Наталья Николаевна. Похудевшая, измученная, с ввалившимися глазами — точно после тяжелой болезни. Увидев, что муж проснулся, она порывисто наклонилась к нему:

          — Что, Саша? Пить? Позвать врача? Как ты?

          — Ох, женка, — слабо улыбнулся ей Пушкин, — напугал я тебя, кажется, изрядно. Хороший урок нам обоим.

          — Я… — начала Наталья Николаевна.

          — Не надо, я все знаю. Ты не виновата передо мной, мой ангел, а я кругом виноват. И перед тобой, и перед детьми, и перед всеми… Повел себя, как глупый безусый мальчишка, поделом же мне.

          Пушкин прижал к губам узкую, нежную ладонь жены и закрыл глаза. Да, теперь все в их жизни будет по-другому. Он займется, наконец, исполнением множества замыслов, которые рождались у него в последнее время. Написанием исторических романов. Ведь и наброски уже есть…

          Но теперь уже его ничто не заставит свернуть с избранного пути. Смерть подошла вплотную и ослепительно-ярко осветила всю его жизнь, все, что было в ней бурного, болезненного, данью человеческой слабости, обстоятельствам, обществу… Вся желчь, которая копилась в нем целыми годами и особенно — последними месяцами мучений, казалось, ушла вместе с кровью из раны: он стал другим человеком.

          А к стихам он и без того почти охладел. Если не считать нескольких произведений… религиозного характера. Перст Божий!
Пушкин глубоко вздохнул: Ангел-хранитель так явственно указывал ему путь, по которому следовало идти, а он пренебрег указанием, ввязался в нелепую светскую интригу. А ведь занимался в последнее время переложением житий святых и уже готов был принять участие в составлении «Словаря святых, прославленных в российской церкви»…

          — Что дети? — спросил он у жены, не открывая глаз. — Благополучны, здоровы?

          — Все хорошо, Сашенька, — отозвалась Наталья Николаевна. — Все благополучны, все здоровы. Гришенька вот-вот на ножки встанет, а Машенька уже говорит вовсю, точно взрослая. Вот поправишься…

          Пушкин ощутил резкий укол совести: четверо детей, а он думал о чем угодно, только не о них. Он так и не отпускал руку жены, а Наталья Николаевна боялась шелохнуться, чтобы не вспугнуть то новое, что появилось в ее всегда непредсказуемом супруге. Даже слезы не вытирала. О детях спросил… всех простил… Господи, неужто и впрямь этот кошмар может пойти им во благо?

          Она очнулась от деликатного стука в дверь. Пришел доктор Арендт…

          — Что ж, госпожа Пушкина, — говорил он ей час спустя, — теперь я с чистой совестью могу поручиться за жизнь вашего супруга. Могучий у него организм, такую рану получить — и остаться в живых.

          — Божиим промыслом, — тихо произнесла Наталья Николаевна. — На все воля Его, господин доктор. Саша… господин Пушкин желает уехать из Петербурга в имение. Совсем уехать.

          — Мысль весьма здравая. Только месяц-другой с поездкой придется повременить. А снег сойдет, дороги установятся — первый же благословлю ехать на свежий воздух да деревенское молоко. В Михайловское собираетесь?

          — Нет, — покачала головой Наталья Николаевна, — в Болдино. Там и теплее, и дом лучше.

          ………………………………………………………………………

 

Комментарии 

 
+1 #1 rimethinvo1986 20.03.2016 00:17
Сайт просто замечательный, порекомендую всем знакомым!
Цитировать
 

Добавить комментарий Сообщение модератору


Защитный код
Обновить