О публикации статьи «Загляните в семейный альбом»
18.06.2012 г.

  На главную раздела "Публицистика"


В комиссию по этике
Союза журналистов Санкт-Петербурга
 
Уважаемые Журналисты!

          Обращаюсь к вам с надеждой на то, что личная порядочность каждого из вас и уважение к своей профессии и ее особой, нравственной роли в формировании нашего общества окажутся сильнее представлений о корпоративной солидарности.

          В начале мая с. г. я принес в редакцию газеты «Санкт-Петербургские ведомости» свою статью «Загляните в семейный альбом». Это были мои детские воспоминания о «той» войне, которая пронизала и прошила на десятилетия жизнь едва ли не каждой семьи. Детские воспоминания, вызванные военными семейными фотографиями и увиденные глазами взрослого человека. Точнее даже, это был рассказ о «моей» войне, которая через детские воспоминания стала частью моей собственной жизни.

          Материал был передан в работу М. В. Елисеевой для подготовки к публикации. Я попросил Марину Васильевну согласовать со мной все возможные редакторские правки, сокращения и т. п. Вместо, казалось бы, естественного (и законного) согласия я услышал обиженное: «Вы что, мне не доверяете?!» 15 июня статья была опубликована. За моей подписью. Без согласования со мной.

          При первом чтении я даже не мог понять, что произошло. Это была НЕ МОЯ статья! Это было варварское, тупое, бессмысленное и бесстыдное, бездушное кромсание живого существа, бесцеремонное, самонадеянное вламывание в чужие (в мои) переживания, ощущения, мысли, слова... Плевок в душу... Только при последующих чтениях я смог проанализировать логически, что сотворила моя незваная «соавторша» Елисеева М. В. (Сравните, пожалуйста, прилагаемый текст оригинала с калекой, выпихнутым на всеобщее обозрение М. В. Елисеевой.)

          Прежде всего, «литобработчица» вырвала из текста статьи два, на мой взгляд, исключительно важных сюжета, которые представляют собою два нравственных стержня всей статьи, хотя, разумеется, они не могут служить простыми, канцелярскими подписями к фотографиям. Два факела, в которых сконцентрирован дух войны — ВОЙНЫ НАРОДНОЙ. Это подвиг мальчика-артиллериста и подвиг старого профессора. Мальчик не сдался врагу. В момент общей растерянности, в одиночку, с легкой пушчонкой бросился на танки и погиб как настоящий воин. Как герой. Чудаковатый профессор погиб от голода, но не пошел на службу к врагу. Он не сделал ни одного выстрела, не получил ни одной медали. Но он тоже погиб как герой. Как Гражданин. «Смертию смерть поправ». Елисеева совершила повторное убийство этих людей. Немецкие танки расстреляли и раздавили мальчика. Елисеева выкинула даже упоминание о нем из памяти людской. Лишила имени, пнула его, безымянного, поглубже в землю и подальше... Оккупанты обрекли гордого и честного человека на голодную смерть. Елисеева выбросила его в выгребную яму забвения. Как ненужный хлам... Чего после этого стоят торжественные и пафосные речи о патриотическом воспитании молодежи, о героизме, о благодарности ветеранам и пр., и пр., и пр.? «Никто не забыт, и ничто не забыто»? Эх, Марина Васильевна!..

          То, что сделала Елисеева, — это не просто бесцеремонное, самонадеянное, хамское (и противозаконное) взламывание чужой душевной и духовной собственности, не просто тривиальный непрофессионализм. Я считаю это нравственным преступлением.

          Выбросила Елисеева из текста статьи и эпизод с блокадным людоедством (в детстве я недоумевал, «зачем у людей отрезали попы?»). Что, Марина Васильевна, скажете, не было этого?! Было!! Но это и есть война. Настоящая, живая, а не нарисованная по заданному плоскому и, по-видимому, привычному для М. В. трафарету. Великое потрясение людское, когда одновременно сталкиваются высокое и низменное, каннибализм обезумевших от голода людей и величие человеческого духа, победившего голодную смерть... Но какое до этого дело литературному Прокрусту? Палаческие ножницы кромсают и кромсают все, что не втискивается в шаблон заготовленных им стереотипов...

          В редакции мне указали на то, что я неверно процитировал реплику из фильма «Жила-была девочка». В фильме называлась фамилия Ватрушкина, а не Кошкина, как написано у меня. Возможно, я действительно ошибся. Но тогда, когда шел этот фильм, я еще не знал, что такое ватрушка, не видел ее, и вот уже более шестидесяти лет помню «вкусную фамилию» Кошкина. Что же касается подлинных фактов, то, как говорят люди, взрослыми пережившие блокаду, в Ленинграде практически не осталось кошек. Моя родственница, которая в это время была подростком, рассказывала, что ее мама, человек, всю жизнь любивший животных, отдала свою кошку соседям. Мама работала на «Электросиле» и получала паек, а у соседей пайка не было.

          Выбросила Елисеева из текста и эпизод с казачкой, бранившейся вслед отступавшей армии. Но ведь это — было! В предвоенных песнях армия клялась победить врага «на вражьей земле, малой кровью, могучим ударом». И стремительное отступление, которое К. Симонов назвал «драпаньем», вызвало шок, недоумение, а у людей, которых оставляли «под немца», — негодование и возмущение «х...ми защитничками». Так почему же Елисеева выкинула из статьи этот трагический эпизод в жизни страны? Кто дал ей на это право? Я — не давал!..

          Помимо насилия над структурой статьи Елисеева вторглась и в литературный аспект. Она «наследила» и «пометила» собою едва ли не каждый абзац. Живые слова и образы она подменила унылой и пресной «текстовкой», вытравляющей душу и убивающей эмоциональную взволнованность и точность рассказа.

          Уважаемые члены Комиссии! Будучи профессионалами, вы и сами можете в этом убедиться. Но все же на некоторых примерах остановлюсь.

          У меня написано: «Он покинул город вместе с уходящей армией. Артиллерийские курсы, донские степи, Сталинград... После рукопашных боев, кажется, у Мамаева кургана дядя Мотя прислал моей бабушке, своей маме посылку, пилотку. В письме он просил сохранить эту пилотку: «В ней я побывал в аду»... Выстиранная, оглаженная материнскими руками, она до сих пор хранится у меня». А вот интерпретация Елисеевой, приписываемая мне: «Он покинул город вместе с уходящей армией. Окончил артиллерийские курсы, воевал под Сталинградом. Оттуда прислал своей маме (моей бабушке) пилотку. В письме просил эту пилотку обязательно сохранить: «В ней я побывал в аду»... Выстиранная, оТглаженная (выделено мной — Д. Ю.) материнскими руками, она до сих пор хранится у меня дома».

          Тусклая «елисеевская» текстовка извращает эмоциональную передачу военной спешки и неразберихи, когда жизнь солдата — словно напряженная пунктирная линия: «курсы, степи, Сталинград». Газетная жвачка, которую суконным канцелярским языком Елисеева «втюхивает» читателю, напоминает безликую и бесцветную, под копирку написанную служебную характеристику чиновника, ползущего вверх по карьерной лестнице: «окончил курсы, воевал под Сталинградом». Что, сдавал вступительные экзамены, веселился во время каникул, получал справки с печатями и «отметками»?.. «Воевал под Сталинградом...» К чему это разжевывание очевидного? Или, может быть, Елисеева думает, что в Сталинграде кто-то не воевал, а безмятежно в носу ковырял?! «Оттуда прислал... пилотку». Нет, Марина Васильевна, не «оттуда», а после рукопашных боев! А это не просто «воевал». Это даже не драка. Это то испытание человека, когда тебе в грудь устремлен беспощадный вражеский штык, и ты должен быть уничтожен — заколот, застрелен, зарезан. Вариантов нет! Выход только один: убивай сам. Своими собственными руками заколи, застрели, зарежь. Живого человека. Который глядит тебе в глаза. И не думай, что перед тобой — человек. Это — Враг! И недаром немецкие пропагандистские полевые громкоговорители позже грозили через линию фронта расправиться со «сталинградским бандитом Мотькой Рахлиным»...

          «В письме просил эту пилотку обязательно сохранить», — так Елисеева «усиливает» не читанное ею чужое письмо. Но не «обязывал» солдат свою родимую сохранять этого свидетеля ада! Просил...

          На языке Елисеевой — «оТглаженная». Наверно, утюгом, чтобы морщинок не было? В общем, чтобы имела товарно-демонстрационный вид? Я же писал «оглаженная материнскими руками». Ласковыми прикосновениями тронутая, с молитвой о сохранении жизни красивого, умного, родного сына. Возможно, это неологизм, Елисеевой не понятный. Но никто не давал ей права топтать чужие чувства, протыкать их канцелярскими кнопками.

          «Она хранится у меня дома», — пишет Елисеева. К чему эта мелочная видимость точности, занудное уточнение «места сохранения»? Дома, на работе, в банковском сейфе — какое это имеет значение? Хранится! Сохраняется! Сберегается! У меня. Мною. Вначале бабушкой, а теперь — мной. И я передам ее своему внуку. Как часть семейной памяти и крохотную частицу памяти общей. Чтобы эта горькая память прошла и через его жизнь. Передам вместе с моей статьей. Моей, а не засаленной чужими бесцеремонными, неопрятными хватаниями и истоптанной чужими подошвами.

          А вот еще одна «творческая» вставка Елисеевой в мой рассказ: «Когда дядя Мотя вернулся с фронта, он часто рассказывал бабушке, как было там, на войне. Говорил почему-то тихо, но я все равно слышал все. И сейчас память услужливо (выделено мной — Д. Ю.) подсказывает эпизоды из дядиной фронтовой жизни». Не было в моей статье такого абзаца. Ничего подобного не было в моем рассказе. Не выражал я многозначительного кажущегося недоумения понятной мне таинственной невысокой громкостью скрываемых от меня, ребенка, рассказов о том, «как было там, на войне». А что хотела выразить Елисеева своим домыслом об «услужливой памяти»? Это клише из дежурного набора посредственной журналистики почти всегда имеет оттенок отрицательный, презрительный: «услужливо» — «прислужливо» — «угодливо» — «по-лакейски» — «по заказу, на потребу». Откуда Елисеева это выкопала? Не было в моем рассказе этого. А было вот что: «Детская память невольно выносит эпизоды из негромких, доверительных бесед дяди Моти с бабушкой». И только! Два самых близких человека, мать и сын, делились друг с другом пережитым. Без криков, без шумных, эффектных сцен. И не пытались что-то скрыть от меня. Сын рассказывал о людях, с которыми свела его непредсказуемая военная судьба, и о событиях, участником и свидетелем которых он был. Мать — о своих мытарствах. О том, как она с младшей дочерью и сотнями жителей бежала под бомбежкой из горящего Смоленска, и «Днепр горел». О том, как пробирались на восток, не имея никаких средств. Помню одну из бабушкиных пословиц (а у нее было их много, народных, едреных), которыми она сопровождала свой рассказ: «У поле телушка — полушка, рупь — перевоз». Я не знал, что такое «полушка» и «телушка», просто запомнил этот стишок. И Елисееву в соавторы я не приглашал...

          Еще один пример навязанного мне Елисеевой ее «творческого» участия. У меня написано: «Какой-то солдат приносит ему в каске мутную, зачерпнутую где-то воду, «самую вкусную в жизни»... А вот как переиначивает это Елисеева: «Какой-то солдат приносит ему в каске мутную зачерпнутую где-то жидкость, и он пьет ее, грязную, без всякого опасения». Действительно, ведь поблизости же не было санэпиднадзора. Так чего там опасаться? Не знаю, какова консистенция жидкости, которую льет Елисеева. Но того пойла, что она услужливо несет читателю, опасаться, безусловно, стоит.

          Еще пример. У меня: «Степь. Дядя Мотя тащится по степи один. К своим. С винтовкой». В переводе с русского языка на «елисеевский» это выглядит так: «Дядя Мотя идет по степи один, догоняет своих». «Идет»… Прогулочным шагом? Как «догоняет»? Бежит вдогонку? Вприпрыжку? И почему — «догоняет»? Он что, отстал? Присел по нужде, засиделся и отстал от марширующих колонн? Да не было никаких колонн, некого было «догонять». Армия была разбита, расколота на части, рассеяна. И уцелевшим солдатам не «догонять» приходилось, а тянуться, поодиночке и группками на восток, где были свои, где из осколков разбитой армии наскоро сколачивались новые взводы, роты, полки... И не мог он «догонять». Он, кабинетный «доходяга», мог только тащиться, плестись. Из последних сил. И не выпускал из рук винтовку. Тяжелую, мосинскую, «образца тысяча восемьсот девяносто первого, дробь тридцатого годов». Свою единственную защитницу. Так зачем Елисеева с такой назойливостью и носорожьей грациозностью лезет в чужую беду?!

          Еще один пример «утонченной» как бы литературной непрошенной елисеевской правки: «Хорошо зная дядю Мотю, не могу представить этого спокойного, выдержанного и ироничного человека орущим, остервенело бьющим штыком. Я никогда не слышал от него ни одного бранного слова... Но вот же она, сталинградская пилотка!» А вот что написано у меня: «...Вспоминая события военной поры, не могу себе представить своего спокойного, выдержанного, уравновешенного и ироничного дядю Мотю орущим, изрыгающим матерщину, остервенело бьющим штыком. Я никогда не слышал от него ни одного бранного слова... Но вот же она, «сталинградская» пилотка! Вот она, солдатская медаль «За отвагу» — передо мной! «Ах, война, что ты сделала, подлая!..» Для Елисеевой строчка Окуджавы — ненужный балласт, и она вышвыривает прочь эту выстраданную военным поколением горькую строку. Вместе с так некрасиво выглядящей «изрыгаемой матерщиной». И тем самым делает непонятными все раздумья о «бранных словах». И заодно походя выкидывает «подлое» клеймо, подлую сущность войны, которая не только убивает людей и калечит их тела, но и калечит их души, подло лишает человеческого облика...

          Заканчиваю свой рассказ я двумя фразами: «Вот такие воспоминания всплыли, когда я перебирал старые фотографии. Загляните в семейный альбом...» Елисеева «исправляет» меня: «Вот о чем я вспомнил в минувший День Победы, перебирая старые фотографии из семейного альбома». А ведь я-то обращаюсь к людям. Напоминаю им, что через каждую семью прошла война. Конечно, у каждого война была своя. Но эта общая беда объединила всех. Независимо от возраста, уровня образования, от национальности. Несмотря ни на что, она превратила людей, даже не подозревавших о существовании друг друга, в единое целое, в единый народ. Нужно только не забывать об этом. И старые черно-серые фотографии помогут сохранить нашу общую память. Именно поэтому имя великой трагедии и великого объединителя народа я в самой же первой фразе пишу с большой буквы — Война.

          Но Елисеевой на все эти чувствования, на всю эту литературу глубоко наплевать. Она ведь «тискает литобработанную текстовку» в связи с «информационным поводом», с очередной датой, Днем Победы. И война для нее — имя нарицательное, и пишет она его с маленькой буквы... И гонорар за свою так называемую литературную обработку она получит...

          Так чего же я жду, обращаясь в комиссию по журналистской этике? Не знаю... Но мне кажется, что было бы справедливым рекомендовать г-же Елисеевой М. В. опубликовать в «Санкт-Петербургских ведомостях» авторский текст статьи. За свой счет. И сопроводить статью публичными извинениями.
 
 
С уважением,
 
Дымшиц Юлий Иосифович.
24 июня 2010 г.

Статья поступила в редакцию 16.05.2012.
 

Добавить комментарий Сообщение модератору


Защитный код
Обновить