Лебеди, запряженные в колесницу
23.04.2011 г.

  На главную раздела "Рассказы, новеллы, очерки"





          ...Проснувшись от холода в пятый или шестой раз за ночь, пьяно покачиваясь в дремотной неге, подбрасываю в прожорливый зев "буржуйки" очередную порцию смолистых поленьев. Поправив на плечах овчинный кожушок, зябко ёжась, прикуриваю черт его знает какую по счёту сигарету и, бездумно глядя на языки пламени, жадно лижущие полешки, c надеждой прислушиваюсь к тому, что творится на улице. Увы – задувает ветер порывами, как и задувал, заставляя меленько дребезжать одно из незакреплённых стёкол окна.

          Этот выматывающий душу юго-западный ветер преследует нас уже шестые сутки с того дня, когда наша лодка ткнулась носом в береговое крошево гальки. Нас двое в этой непривычно просторной рыбацкой избушке. В дальнем, по диагонали от меня, углу избы, там, где на столе неярко горит керосиновая лампа, негромко посапывая, спит на полатях в импортном синтепоновом спальном мешке Виктор.

          Шесть дней назад на загруженной всем необходимым лодке с горящими от нетерпения глазами мы вышли из посёлка, твёрдо зная, что наша рыба от нас не уйдёт! Пройдя по морю вдоль береговой линии к чёрту на кулички, забрались туда, где крайне редко ступает нога вездесущей рыбинспекции. Ещё тогда, разгружая лодку, несколько раз останавливались и смотрели на растущие на глазах валы волн, подгоняемые усиливающимся ветром. Первые два дня ещё бодрились, ожидая, когда стихнет ветер, чтобы трепетно и грамотно выставить рыболовные сети. Купить рыболовные сети про запас мы не догадались, и потому теперь обращаться с ними следовало крайне осторожно... Гнали от себя тревожную мысль: кажется, ПОПАЛИ...


          Бросив в гудящий пламень огня окурок, прикрывая скрипучую дверцу "буржуйки", итожу: накрылась рыбалка…

          Но не это тревожит. Как у нас говорят, рыба – дело водяное. Тревожит другое: как до дому будем сегодня добираться по штормовому морю? Домой очень даже пора. Виктору кровь из носу нужно быть сегодня к вечеру дома. А впереди ночь, ветер не утихает…


          ...Утром, перекусив и попив чайку, засобирались... На берегу на "раз-два" рывками стащили по "покатам" лодку и, поставив её на воду, отплыли.

          Кидать и бить лодку стало сразу, ещё до выхода из губы-залива.  Сижу впереди, повернувшись лицом к Виктору, управляющему в корме подвесным мотором и, даже прижавшись спиной к лобовому стеклу лодки, ощущаю шквальную порывистость ветра. Регулярные порции воды,  сбитые носом лодки с верхушек волн и окатывающие меня через ограждающее стекло с равными промежутками, заставляют трясти головой и передёргивать плечами. Виктору хуже – ему не отвернуться от летящих прямо на него водяных брызг: он только отплёвывается, но продолжает, вытянув шею, смотреть вперёд, через меня, туда, где непокорными холмами ходят опененные волны стылой, тяжёло-свинцовой воды.

          Нашу лодку "Прогресс-4" кидает вверх-вниз, с боку на бок, что заставляет меня, расставив руки, цепляться за обледенелые её борта. Вижу встревоженные глаза Виктора, рыскающие по поверхности моря с целью нахождения оптимального прохода между валами, но это тщетно: взбешенное море кидает нашу лодку, как щепку. А идти до дому минимум полтора часа. Но это – по спокойному, штилевому морю. Гоню от себя гаденькие трусливые мысли о невозможности в случае чего не только доплыть в нашем зимнем одеянии до берега, но и о невозможности выбраться на скалистые отвесные скалы, обдаваемые грохочущим трёхметровым пенистым накатом. Молю про себя только об одном: чтобы не подвёл нас двадцатипятисильный лодочный мотор – "японец" "Тошиба". На мне прорезиненный плащ с накинутым на голову капюшоном, но вот где-то вода уже нашла дырочку – ледяными капельками она стекает вниз по позвоночнику, заставляя выгибаться.

          Проходим уже вторую губу и тут... Накаркал!!. Надрывистый, но негромкий рёв мотора стих. Еще раз чихнув, мотор замолчал!.. Вижу искажённое тревогой лицо Виктора, слышу его вопль: “На вёсла!” Скинув с бортов вёсла, с усилием загребая левым, стремлюсь убрать борт от неумолимо надвигающегося на нас водяного вала. Не успел! Лодку волна заваливает практически полностью на правый бок... Нас обдаёт с головы до ног закрывающая полнеба ледяная купель, и лодку швыряет вперёд на несколько метров.

          С трудом удерживая равновесие, ко мне в невообразимом прыжке, раскорячившись, подскакивает Виктор и, сдвигая меня сторону, падает на скамью, хватая одно из вёсел. Лихорадочно выгребаем, подставляя корму приближающейся другой волне. И еще одна порция воды через кормовое отделение заливает лодку, и снова нас кидает вперёд!.. Выворачивая шеи и продолжая лихорадочно грести, смотрим, куда нас несут-швыряют волны. Хоть в этом повезло – нас несёт не на скальный берег, а в губу...

          Выгребаем долго, выбиваясь из сил, моля про себя только об одном, чтобы не сломались вёсла в уключинах – это их слабое место. Жмёмся к берегу – тут вроде потише – глушит волны выступающий мысок, который мы уже миновали. В лодке вода по щиколотку, но мы уже не обращаем внимания на плавающие вещи: не до того...

          Наступает момент, когда осознаём – выгребли!.. Выбившиеся из сил, учащённо дыша и обливаясь потом, перестаём грести. Мы на сравнительно спокойной воде в небольшой загубине. Шурша килем по прибрежному мелководью, лодка ещё по инерции продвигается вперёд и останавливается... Сидим молча, долго восстанавливая дыхание… Закуриваем, с трудом находя в промокшей сигаретной пачке относительно сухие сигареты. «Ну что, Пашка, – говорит Виктор, в который уже раз обтирая лицо внутренней стороной полы куртки, – этот день, 16 ноября 2008 года, нам теперь надолго запомнится...» Молча киваю головой, только сейчас в полной мере осознавая, что на волосок были от гибели... И понимаем – до дома сегодня вряд ли доберемся.

          Докурив, переваливаемся через борта и, хлюпая сапогами по рифлёному глинистому мелководью, поддёргиваем рывками лодку к берегу. Набравшая забортной воды лодка невообразимо тяжела. Достав из носового лючка лодки якорь на длинной верёвке, выношу его на берег, где втыкаю лапы якоря в присыпанный снегом береговой брусничник. Выносим из лодки на берег наш скарб, вычерпываем из неё воду. Морозец в середине ноября небольшой – всего-то около минус шести, но дубеет, покрываясь тонкой коркой ледяного панциря, наша одежда, и холод пробирает нас всё сильнее. Виктор сообщает мне, что метрах в трёхстах в лесу есть избушка-полуземлянка. Принимаем решение идти в избу, где можно будет обогреться-обсушиться и обсудить дальнейшие наши действия в этой сложившейся форс-мажорной ситуации. На всякий случай – вдруг в избе не найдём – укладываем в мешок топор, чайник и немудрёную снедь. И именно в этот момент слышим приближающийся к нам лай собаки. Мы оживляемся радостно: есть собака – значит, есть люди!

          Через несколько секунд мы уже видим выбежавшего прямо на нас из глубины прибрежного густого подлеска чёрного и худющего кобеля-полукровку. Его поведение нас озадачивает: его лай не был ни агрессивным, ни испуганным, что было бы закономерно в данной ситуации... Этот лай скорее напоминал жалобный полувой. Да и действия пса были странными: он подбегал к нам и тут же, не переставая смотреть на нас, отбегал, как бы зовя за собой. Переглянувшись, мы пошли за собакой, и это её явно обрадовало. Она пробегала немного вперед, останавливалась, глядя на нас и, убедившись, что мы идём по её следам, с радостным лаем опять устремлялась вперёд по едва утоптанному снегу. Метров через 70 вышли на тропу, но не было на ней человеческих следов – только набитая на снегу вереница собачьих лап.

          Идя по тропинке, несколько раз останавливаемся, набирая в мобильном телефоне номера, но тщетно – связь отсутствует. Виктор, указывая на теряющуюся в хмурой дымке вершину прибрежной крутой скалы, гарантирует, что оттуда связаться с посёлком можно.

          Плоскую крышу полуземлянки увидели только тогда, когда подошли к ней метров на 15. Проржавевшая труба, торчащая из крыши, не дымилась, да и рядом с входом-спуском в землянку на присыпанном свежем снежке никаких следов человека не было. Пёс забежал через приоткрытую дверцу в землянку и тут же выбежал назад, оглушая нас непрекращающимся  лаем.

          «Встречайте гостей, хозяева!» – без особой надежды громко говорю я, открывая настежь неширокую, обитую рваной мешковиной дверцу землянки.

          Протиснувшись в узкий дверной проём, вваливаемся внутрь. Два узких оконца, расположенных на уровне поверхности земли, позволяют рассмотреть в сумеречном освещении убранство полуземлянки. Слева от входа "буржуйка" из тонкого железа,  прожжённая в нескольких местах, но по-хозяйски обложенная плоскими плитами каменьев. Всё это грубо скреплено-связано уже высохшей, потрескавшейся глиной. Прямо от нас – стол, справа и слева – палати-нары. На левых нарах лежит бесформенной кучей тряпьё, а справа нары демонстрируют широкие доски,  отшлифованные за долгие годы боками рыбаков и охотников.

          Но первым, что мы не увидели, а почувствовали, было другое. Столь привычный для каждого из нас запах угарного духа землянки перебивался тошнотворным запахом чего-то гниющего.

          Протяжный стон из-под тряпья на левых нарах заставил нас вздрогнуть. Рывком откидываю какую-то куртку в изголовье нар, и мы видим голову старика со свалявшимися седыми космами и с не менее безобразной, сбившейся в култук, большой седой бородой. Глаза старика в глубоких очернённых впадинах закрыты, но видно, как он надсадно дышит, приоткрыв рот, выдыхая небольшое облачко пара в воздух выстуженной землянки. Я отбрасываю с него всё тряпьё и невольно отступаю назад, отворачивая голову и брезгливо сморщившись. На старике, лежащем на левом боку, только засаленные, давно потерявшие изначальный цвет, безобразно грязные кальсоны. Вместе с тряпьём, которым был накрыт старик, я откинул-сорвал и мерзкую, в кровавых разводах тряпицу, накрывавшую страшную глубокую рану. Рана была в ужасающем состоянии: даже мимолётный взгляд позволял увидеть ее воспалённые и вывернутые края, сплошь обложенные гнойными сочащимися вздутиями. В глубине раны была видна желто-матовая кость ребра... Весь бок, плечо и часть шеи старика выделялись тёмно-вишнёвой воспалённостью...

          – Пииить... – протяжно стонет старик, не открывая глаз.

          Виктор, гремя закопчёнными чайником и кружками, не найдя воды, срывается-выбегает за ней на известный ему родник. Выйдя из землянки, я зачерпываю ладонью невесомую взвесь снега и, вернувшись, вкладываю этот комочек в рот старика. Он сжимает губы и начинает жевать, причмокивая. В землянке ни полешка, но, открыв дверцу печурки, вижу уложенные в ней дрова. Затапливаю "буржуйку" и, убедившись, что огонь занялся, возвращаюсь к лежащему и присаживаюсь на край нар. Старик медленно открывает глаза и, с трудом фиксируя взгляд, через некоторое время начинает присматриваться ко мне.

          – Ты кто, мужик? – спрашиваю я. – Что с тобой случилось? Говорить можешь?

          Старик долго-долго смотрит на меня, а потом тихо и медленно произносит:

          – Не узнаёшь меня, Пашка?.. Тарабарин  я... Жорка...

          Я вглядываюсь в его лицо, а память, лихорадочно перелистав закрома прошлого, тут же услужливо подсовывает нужный образ.

          ... Лет 18-19 назад… жарко натопленное помещение дежурной части старого здания милиции и поджарый 30-летний мужик, с широким разворотом плеч, с курчавой чёрной бородой, в засаленном армейском бушлате, доставленный аппатитской охотинспекцией за браконьерство с одного из безымянных озёр, расположенных на границе двух районов. И еще приметное – выглядывающая из-за пазухи бушлата своего хозяина... голова кошки с отсутствующими ушными раковинами (отморожены были).

          – Жорка, ты что ли? – ещё не веря, переспрашиваю я. – Что с тобой случилось?..

          Его губы кривятся в полуулыбке, но тут же болезненная гримаса стирает её.

          – Под нарами... жир медвежий... намажь на тряпку... – в несколько приёмов выдаёт он. Я заглядываю под его нары и за край вытаскиваю мятую закопчённую кастрюльку, на дне которой видна сальная субстанция в комочках непережаренных шкварок. Не найдя ни единой чистой тряпки в землянке, вспомнив, достаю из внутреннего кармана своей куртки тряпицу и, зачерпывая из кастрюльки медвежий жир черенком ложки, полосой обильно намазываю его на ткань.

          Нерешительно переминаюсь перед лежащим...

          – Положи на рану... – едва слышно говорит он.

          Непроизвольно брезгливо морщась, накрываю тряпицей его рану и вижу, как содрогается от этого всё тело Тарабарина. Осторожно накрываю его рваным ватным одеялом и куртками.

          Взопревший Виктор вваливается в землянку и ставит на печку чайник, наполненный водой. После короткого обсуждения он снова уходит, намереваясь подняться на скалу, откуда собирается дозвониться до милиции с просьбой прислать транспорт для вывоза раненого.

          ... Давно вскипел чайник. В кружке остывает сладкий чай для Жорки, а я пытаюсь накормить его "бульоном" – разогретой жижей с тушёнкой и намятым  хлебным мякишем. Он принимает лишь одну ложку месива, да и то большая её часть остается на бороде.

          Жорка пытался жевать, не открывая глаз, но через короткое время устало замирал. Да и чаю выпил всего несколько ложек. Но именно крепко заваренный переслащенный чаёк заставил-таки его немного оживиться и открыть глаза. Воспалённо дыша, он попросил меня достать из указанного им места то, что там хранится. Подцепив лезвием топора одну из досок полового покрытия и отложив две короткие доски в сторону, я увидел в земляной нише-тайнике разобранное одноствольное ружье и выцветший латаный-перелатаный рюкзачок.

          Уложив доски на место, подношу рюкзак к раненому, усаживаюсь рядом на край нар и развязываю тесёмки на горловине рюкзачка. Достаю оттуда нечто удлинённое, обмотанное стареньким свитером и завязанное с помощью рукавов. Развязываю узел, и на пол землянки, скользнув по моим коленям, падает с глухим стуком, ударившись о доски пола, нечто.
Подымаю упавший предмет. С недоумением рассматриваю.

          В моих руках безупречный матовый цилиндр тёмно-фиолетового цвета длиной около полуметра и диаметром примерно 10 сантиметров. Этот цилиндр необыкновенной аметистовой красоты подобен кристаллу. Но не это поразило меня. Внутри монолитного кристалла-цилиндра видно нечто, напоминающее огромную нитяную катушку, но вместо нитей на её корпусе сквозь фиолетовую муть отливает золотом пластина, испещренная какими-то насечками.

          – Что это, Жора? – изумлённо смотрю на старика.

          Вместо ответа, прикрывая устало глаза, он просит меня достать из кармана его куртки какой-то листок. Достаю. Разворачиваю... На мятом, заляпанном какими-то жировыми разводами листе, явно выдранном из книги, вижу нарисованную неумелой рукой схему. Рассматриваю нанесённую береговую линию.., рядом остров, крестик, нарисованный на его краю...

          Вопрошающе смотрю на Жору.

          – Остров "***" знаешь? – с придыханием спрашивает он. Ещё раз смотрю на схему и, узнав скалистый нежилой остров, нарисованный в привязке к береговой линии, утвердительно киваю головой. Десятки раз за свою жизнь проплывал мимо него, любуясь величественной неприступностью его отвесных стен.

          Мои мысли останавливает прерывающийся шепот Жоры.

          – По "малой" воде подойдёшь… туда, где крестик поставил… Кольцо у скалы... по ручью найдёшь... Ты должен положить… это… туда… Кольцо потяни...

          С недоумением гляжу на шевелящиеся губы Жоры. Что это он? Бредит?

          – Жор, а Жор, а рана-то у тебя откуда? Кто тебя? – стремлюсь своими вопросами привести его в чувство. Он долго шевелит губами,  собираясь с силами.

          – Скажешь, что медведь порвал... Пусть думают ТАК.

          – Жора, туфту не гони, – что я, ран от медведя не видел? Кто тебя? Чем? – профессионально подхожу я к делу, с ужасом видя, как наплывает синюшность на его виски и глазные впадины.

          – Никому не говори про это… не показывай никому.., верни это туда.., теперь ты... – ещё успеваю я разобрать его слова, склонившись к его лицу.

          ... Он умер ещё до возвращения Виктора... Просто потянулся весь и затих. Я пересел на соседние нары, положил руки на стол и опустошенно-бездумно некоторое время смотрел, как, тихонько поскуливая, лижет лицо Жоры его верный пёс.
С тяжелым чувством, взяв в руки цилиндр, выхожу из землянки, ставшей последним приютом в смертный час Тарабарину Георгию. Тщетно пытаюсь вспомнить его отчество…

          Чтобы скоротать время до прихода Виктора, и одновременно  испытывая естественное любопытство, стал рассматривать Жорино наследие. Ни единой щелочки, ни какого-нибудь отверстия на цилиндре-кристалле. Как и что именно помещено неведомым мне способом внутрь, – я не могу разгадать... Одно бесспорно: это не природная какая-то аномалия, а творение рук мыслящего существа. Но как удалось спрятать внутри кристалла "катушку", – я не могу представить. В дневном свете, напрягая глаза, пытаюсь рассмотреть и разгадать смысл насечек на пластине "катушки"; пытаюсь ногтём оцарапать поверхность... Всё напрасно.

          Возвратившись в землянку, заворачиваю цилиндр в свитер и получившийся кокон прячу в рукав своей куртки, а саму куртку скручиваю в валик и отодвигаю к стене землянки на пустующих нарах.

          Принимаю решение ничего не говорить Виктору. Разбираться и осмысливать всё буду по прибытии домой в спокойной обстановке.


          ...Мы сидим в уютной тесноватой каюте военного кораблика, который, содрогаясь от усилий, уверенно преодолевает не проблемные для него волны, приближая нас к столь ожидаемому домашнему уюту и покою. Я монотонно рассказываю опрашивающему меня участковому Серёге о последних минутах жизни Тарабарина. Акцент в основном делается на слова умершего о смертельной ране, причинённой ему медведем. Я понимаю затурканного участкового: мои слова о том, что, со слов Жоры, его "порвал" медведь, будут краеугольным камнем доказательства некриминальной смерти при вынесении постановления об отказе в возбуждении уголовного дела. Не зря же им, участковым, к протоколу осмотра приобщено и ружьё с патронами, и кастрюля с медвежьим вытопленным жиром.

          Я рассказываю участковому всё, но ни слова не говорю о цилиндре-кристалле, листке-схеме и последних словах Тарабарина. К моему бедру доверчиво жмётся пёс. Он не отходит от меня ни на шаг с той самой поры, когда прибывшие на катере сотрудники милиции заполнили землянку, оформляя протокол осмотра места происшествия.

          Этот пёс, клички которого я не удосужился узнать у Тарабарина, странным образом потерял всяческий интерес к своему бывшему хозяину. Когда завёрнутое в драное одеяло и обвязанное верёвками тело занесли на катер и положили на моторное отделение кораблика, пёс пробежал мимо и устремился за мной, даже не задержавшись у трупа, – явно боялся потерять меня. И все попытки матросика-контрактника преградить ему дорогу ни к чему не привели: злобно рыкнув на него, пёс проследовал за мною вниз в каюту. Виктор, повеселевший от мысли, что, судя по времени, успевает для решения своих вопросов в посёлок, постоянно выходит на палубу: проверяет ход лодки, тянущейся на буксирном конце за корабликом. Матрос, спустившийся по трапу, заходит к нам в каюту и, недовольно косясь на пса, поит нас чаем. Откинувшись спиной на переборку и устало смежив веки, придвигаю к себе поближе свою куртку, свёрнутую в валик, потяжелевшую ровно на вес цилиндра, находящегося в ней... Мысли текут медленно. Даааа... Событийный был денёк... А Виктор-то, пару раз стрельнул глазами заинтересованно по моей куртке, но ни одного вопроса не задал... Слегка клонит в сон…

 

Продолжение

 

Добавить комментарий Сообщение модератору


Защитный код
Обновить