Е. П. Люц
26.06.2012 г.

  На главную раздела "Научные работы"


          Когда мы размышляем об исторических личностях, нам, как правило, хочется определить их место и роль в сегодняшней нашей жизни. Попробуем же понять, что значит М.А.Осоргин для нас? Осоргин — журналист тематически актуален. Его публицистика с некоторой стилистической коррекцией может быть помещена в современной периодике с датой написания 2006г. Но так ли созвучен современному читателю Осоргин — писатель и в целом, если поставить вопрос шире, та традиция русской классической литературы, которой он принадлежит?

          Русская литература метафизична. Ее главная тема — тема противостояния добра и зла, с безусловным выбором в пользу добра. Собственно зло не принадлежит природе человека, оно имеет социальный смысл. «Человек хорош, обстоятельства плохи», — знаменитая фраза Базарова, отражающая нравственную позицию русских писателей. Есть жуткие, корежащие человека условия существования, есть нищета, дно жизни, страдания. Но они не разрушают человека, наоборот, через страдания возвышается душа. Метафизика русской литературы — это метафизика спасения, в крайнем случае, надежды на спасение.

          У нас нет оснований утверждать, что литература, существовавшая в Советском Союзе, изменила этой традиции. Причем как советская, так и антисоветская. Оба потока были глубоко гуманистичны, и добро по-прежнему одерживало победу над злом. И даже сталинские ужасы, способные, казалось бы, уничтожить всякую веру в доброе человеческое начало, не подорвали этого фундамента русской литературы. Шестидесятники (Ф. Искандер, Б.Окуджава, А.Битов и др.) умели и в этом мире найти «тепло добра». Однако тогда уже начала складываться принципиально новая, «другая литература». Ее ярчайший представитель Виктор Ерофеев вполне определенно указал на истоки другой литературы: Гоголь и маркиз де Сад, декаденты начала века и сюрреалисты, мистики и группа «Битлз», Андрей Платонов и Леонид Добычин, Набоков и Борхес, Паунд и боевики Голливуда, сталинские небоскребы и западный постмодерн.

          Истоки явно европейские, поэтому обратимся прежде всего к ним. В европейской литературе глубинное переживание зла в его самовластности становится фактом уже в XIX веке. Достаточно назвать знаковую в этом смысле личность — Шарля Бодлера. Мы позволим себе остановиться на фигуре этого французского поэта, так как его творчество — это необходимый этап в формировании постмодернистской литературы.

          В поэзии Бодлера зло присутствует «как таковое», то есть не в конфликте с добром, собственно персонаж по имени «Добро» там отсутствует, а в полной самостоятельности. Ж.-П. Сартр в эссе, посвященном Бодлеру, говорит о том, что поэт творит Зло ради Зла. «Совершать же Зло ради Зла — значит делать нечто прямо противоположное тому, что принято считать Добром. Это значит желать того, чего не желают все прочие люди, когда требуют воспротивиться вредоносным силам, и не желать того, чего желают они, определяя добро как объект и цель мировой воли.» (2. С.359). Здесь есть тонкая грань, которую прекрасно почувствовал Сартр. Воспевающий зло Бодлер, вовсе не равнодушен к добру и не отвергает добро. Он желает другого Добра, не того, что желают все прочие люди. Добро Бодлера экзистенциально, оно означает свободный выбор самого себя. Сартр отмечает, что типичная поза Бодлера — «человек, склонившийся над самим собой». Собственный внутренний мир был предметом непрекращающейся рефлексии для поэта и источником его творчества. А то, что пытался навязать ему «внешний» мир, вызывало протест. Вспомним, что начало XIX века — время капиталистического процветания, с его прагматическими ценностями. Общество сделало свой выбор в пользу капиталистического накопления. Бодлер сделал свой — в пользу свободного творчества. Романтический протест Бодлера не был направлен вовне, поэт не выступал в роли социального борца, революционера. Зло для него явилось формой утверждения «внутренней» свободы, и в этой экзистенциальной ситуации самоутверждение и саморазрушение в жизни Бодлера слились воедино, а самоубийство обернулось самоувековечиванием.

          Жизнь в XIX — н.XX вв. по-прежнему строилась в преломлении категорий добра и зла, и даже когда зло признавалось высшей ценностью, это, как отмечал Ж. Батай, предполагало не отсутствие морали, а наличие сверхнравственности. (1. С.15).

          Постмодернистская ситуация конца XX века явила нам иную коллизию. Проведя деконструкцию метафизики, он попутно «отменил» противостояние добра и зла. Постмодернистская метафора дерева отвергает всякую центрацию. Корни растут во всех направлениях, и в их переплетении не разглядеть «право — лево», «верх — низ», всякие оппозиции лишаются смысла. Раньше всех сумела почувствовать и отразить эту ситуацию литература, она действительно явилась местом рождения постмодерна.

          В европейскую литературу пришло и заняло прочное место поколение молодых писателей, родившихся в 50-е годы. Последняя европейская революция — революция 60-х осталась за пределами их непосредственного жизненного опыта. Отцы постарались за них, утвердив свободу и плюрализм как принципы жизни. На смену протесту пришла политкорректность. И вот тут-то великий принцип дополнительности Н. Бора заработал в полной мере. На любое явление можно смотреть с разных сторон, каждый взгляд имеет равное право на существование и каждый по-своему верен. В континууме мира все становится зыбко текучим, ускользая от всякой попытки осмысления, то есть все становится сомнительным, любая идеология в том числе. Как следствие современная литература демонстрирует полное отсутствие желания, как утверждать, так и отвергать какие-либо ценности. Зло и добро, любовь и ненависть не идентифицируются. «Это странная идея — производить себя для жизни, которую не любишь», — утверждает герой романа М.Уэльбека «Элементарные частицы». Любить жизнь мешают искания Истины и Красоты, эгоизм и индивидуализм, эти внутренние противоречия, раздирающие человека и делающие его фатально несчастным. Никакие новые революционные идеи — метафизические мутации — не могут избавить человека от страданий. Остается последний шанс — радикально изменить природу человека на генном уровне. В романе М.Уэльбека этот дерзкий проект реализовался. Ученые вывели новый биологический вид, лишенный человеческих комплексов, счастливый, безмятежно-довольный, избавленный от рефлексии. Оказалось, что менять надо не сознание, а биологию. (Поклон в адрес Просвещения, с его верой в разумного человека и в то, что изменить общество можно только одним способом — дав ему правильные, научные идеи). Люди, устав от самих себя, сдались без борьбы, собственно они сами сделали все необходимое для собственного вытеснения. Никакой войны с роботами. Человечество умерло тихо и спокойно. Как следует читать Уэльбека? В полном соответствии с постмодернистской эстетикой — как угодно. Можно иронично, и тогда Вы получите чудесную пародию на все футурологические изобретения разом. Можно буквально, тогда — еще один и весьма возможный прогноз на ближайшее будущее. А что если и вправду человечество уже сделало все, что могло, и настала пора завершать эту историю?

          Виртуозности в безоценочном повествовании достиг другой французский писатель из молодого поколения — Ф.Бегбедер. В «Дневнике романтического эгоиста» он полностью подтвердил тезис о смерти автора и субъекта. Повествование в романе ведется от первого лица, это дневник, жанр, предполагающий предельную откровенность и рефлексию. Но ни сам герой, ни автор не в состоянии вынести какие-либо оценочные суждения. Бегбедер странным образом ускользает от них. Иногда в романе появляется то, что по традиции можно назвать социальной критикой, например, герой говорит, что в современном обществе потребления все имеет свой денежный эквивалент, и при встрече надо спрашивать не как живешь, а почем живешь. Но это заявление на уровне констатации факта, такова жизнь — и больше ничего. При этом обязательно надо добавить: возможно, такова жизнь.

          Есть некое противоречие в постмодернистской литературе. Ее ни в коей мере нельзя упрекнуть в изощренном символизме, в том, что обычно называется «отрывом от жизни». Она предельно социальна. Любая актуальная тема, обсуждаемая в обществе, находит в ней свое отражение. Вот некоторые примеры: биоэтика, клонирование — роман К.Исигуро «Не отпускай меня»; отношение к недавнему тоталитарному прошлому Европы — роман М.Брэдбери «Профессор Криминале»; манипулирование массовым сознанием и гибель личности — Ф.Бэгбедер «9 ½ франков». Мы не будем продолжать список, он получится длинным и убедительным, отметим главное — это актуальность ради актуальности, это социальность без социальной позиции, это то, что выразил Мальком Брэдбери устами своего героя: «Я бы ничего не принимал на веру и нее почитал бы неизменным, никакой идеологии, философии, социологии, теологии не отдавал бы предпочтения перед другой. И потому жизнь для меня была бы спектаклем, ярмаркой, бесконечным телешоу, где все — забавное или гротескное, эротическое или отвратительное, героическое или непристойное, сентиментальное или постыдное — есть допустимый взгляд на мир и где случиться может что угодно». (3. С.187). Жизнь человека превращается в рассказ о жизни, но не в классическом чеховском смысле, когда индивидуальная судьба представляет собой сюжет для небольшого рассказа. Судьба предполагает сюжетную целостность. Биография же современного индивида распадается на серию рассказов о… (любви, болезни…). Эти рассказы относительны, так как зачастую они не подтверждены реальным опытом ни самого рассказчика, ни окружающих. Ф.Ницше утверждал, что Я — это rendez-vous опытов. Сейчас встречаются не опыты, а только поводы для очередного рассказа, не факты реальной жизни, а их интерпретации. Биография становится дискурсом, а индивид переплетением дискурсивных практик. Я есть то, что я о себе рассказываю.

          Современная философия, пытаясь изменить ситуацию и придать ценностную определенность человеческому существованию, вводит в свое поле искусственный конструкт под титулом «Другой». Другой — это структура, которая может интерпретироваться расширительно: от индивида до общества с его экономическими, политическими, моральными и сексуальными установками. Другой репрессивен и тотален. Он посягает на свободу человека, подгоняя его под жесткие стандарты и социальные нормы. В этом заключается смысл идентификации (социализации). Самоидентификация в данном контексте может проявиться двояко — либо она совпадает с идентификацией, либо, отрицая тотальность идентификации, выступает как проявление свободы и самости. Это понимал уже далеко не постмодернистский философ М.Хайдеггер, когда рассматривал два модуса человеческого бытия: модус подлинного и неподлинного существования. Идентификация связывалась с неподлинным существованием, самоидентификация, если она основывалась на свободе, — с подлинным. Но свобода у М.Хайдеггера, как и у Ж.-П.Сартра, была онтологически задана, она укоренена в самом бытии, что и делало возможным выбор и реализацию индивидом собственного жизненного проекта. В постмодернистской философии все является дискурсом, причем деонтологизированным дискурсом, в котором исчезает смысл всяких оппозиций. Империи действительно рождают литературу, а демократии — макулатуру. Империя не может существовать без утверждения господства одной идеологии и подавления иных, когда любое несогласие, любое «вопреки» принимает форму противостояния. В этом противостоянии совершается самоопределение, выкристаллизовывается нравственная позиция писателя, без которой не может быть литературы.

          В постмодерне война со злом закончилась, и отнюдь не победой добра или зла. Она закончилась ничем. На этом пустом поле могут вырасти только цветы цинизма.

          Вернемся к классической литературе и по-новому оценим то, что она может дать современному человеку, собственно — все, все то, в чем отказывает нам постмодернистская литература в силу своей заданности эпохой, — любовь, надежду, утешение.


Литература:
1.    Батай Ж. Литература и зло. — М.:МГУ, 1994.
2.    Брэдбери М. Профессор Криминале. — Иностранная литература. 1995, №1
3.    Сартрт Ж.-П. Бодлер. — в кн.: Бодлер Ш. Цвета зла. — М.:Высш. шк., 1993.
 

Авторская справка
Люц Елена Петровна, кандидат философских наук, доцент кафедры философии ПГТУ.

Статья поступила в редакцию 21.03.2012.
 

Добавить комментарий Сообщение модератору


Защитный код
Обновить