21.04.2013 г.

  На главную раздела "Академик Сапунов В.Б."




Глава 19


          Сперва нас было четверо. Потом стало трое — одним меньше. Но что такое один человек? Незаменимых людей нет. Все равно каждый день во всех концах галактики, несмотря на все предосторожности, на развитие техники, гибнет и пропадает без вести огромное количество людей. А кому нужен один-единственный человек — мельчайшая часть того отлаженного механизма, который называется «человечество».

          Кому какое дело до какого-то там Евгения Петровича Сосновского, исчезнувшего на этой планете. Кому какое дело до Камышева. Не все ли равно, сколько из нас останется, сколько вернется.

          А если не вернусь я? Опять же — не все ли равно.

          Георгий по-прежнему стоял передо мной. Наконец, я спросил:

          — А что, его на месте нет?

          — Не знаю. Просто я его давно не видел.

          Бессмысленное хождение по коридору продолжалось минут десять, до тех пор, пока мне не пришло в голову, что неплохо все-таки зайти к Николаю. Вот его дверь. Я осторожно ее толкнул. К моему удивлению, она легко поддалась. Я быстро проскользнул в комнату. Сердце как будто остановилось. То, что я увидел в сей момент, походило на неописуемый кошмар. Не помню, доводилось ли мне раньше видеть что-то подобное. Не знаю, доведется ли впредь. Но эта картина запечатлелась в памяти до мельчайших подробностей.

          В дальнем углу комнаты неподвижно висело, замерев в полуметре над полом, тело Николая Камышева. Тонкий синтетический трос глубоко впивался ему в шею, и от этого голова покойника, лишенная опоры, неестественно свешивалась вниз. Рот был полуоткрыт, в глубине его сверкали матовой белизной зубы, и от этого оскал челюстей приобретал звериное выражение. Язык, торчащий в уголке рта, был прикушен и покрыт запекшейся кровью. Может, Николай прикусил его задолго до своей смерти, а может, челюсти сжались во время последних конвульсий. Самым страшным были глаза: холодные и остекленевшие, они сохраняли выражение безграничного ужаса, который на мертвом лице казался еще более отчаянным. А там, в глубине под навсегда застывшими веками, висела пустота. Ни единой мысли не сохранила смерть в мозгу умершего, в том мозгу, который когда-то работал подобно огромной машине, отлаженной во всех своих частях. Лоб погибшего избороздили глубокие морщины, которых я раньше никогда не видел. Должно быть, они появились в последние часы жизни Николая. Одна из морщин была изогнута в форме вопроса. Может быть, Камышев вспомнил о людях, навсегда ушедших в бездны небытия, и спросил: «А почему бы не я?»

          Очевидно, он висел здесь давно, ибо лицо уже приняло тот мертвенно-синий оттенок, который бывает у покойников. Но труп не разлагался — воздух на станции почти не содержал бактерий, и я знал, что тело может висеть здесь неограниченно долгий срок. Надо было его снять, похоронить, может даже попытаться оживить, но нервный паралич пригвоздил меня к месту. На глаза навернулась матовая пелена. Страшная и поразительно четкая картина начала блекнуть, теперь я уже видел только комнату, и в углу её что-то висело. Мой взгляд упал на листочек, лежащий на столе, но я не смел к нему прикоснуться. И, в конце концов, какое имело значение, что там было написано?

          Я вышел, осторожно прикрыл за собой дверь. Итак, нас стало еще меньше.

В начало                               Продолжение
 

Добавить комментарий Сообщение модератору


Защитный код
Обновить