Эльдар Ахадов
13.01.2015 г.

  На главную раздела "Рассказы, новеллы, очерки"


          Хронограф:
          Он Вам не сын. Он — исполнитель. Приехал в Россию. Убил Пушкина. И уехал. И вскоре вдруг стал очень обеспеченным господином… Он — исполнитель. А Вы — заказчик.

          Геккерн:
          Фу. Как примитивно мыслят эти русские. Заказчик — не я.

          Хронограф:
          А кто?

          Геккерн:
          Не буду подсказывать. Догадайтесь сами. Если можете мыслить, конечно.

          Хронограф:
          Значит, дело не в женщине?

          Геккерн:
          О, женщина! Это очень удобный предлог.

          Дантес:
          Не только удобный, но и красивый, и приятный…

          Геккерн (морщится):
          Жоржик, ты пошл…

          Дантес (хихикает):
          Всё-таки продолжаете ревновать меня, папа? (Хлопает Геккерна по заднице.)

          Геккерн:
          Не прикасайся ко мне, противный мальчишка!

          Хронограф (Геккерну):
          М-да. А это, вероятно, Ваше самое уязвимое место.

          Геккерн:
          Не Вам судить.

          Хронограф:
          И слава богу. Кстати, насчет суда. Насколько я помню, единственным, кто на него не явился, помимо покойного, был секретарь французского посольства виконт д’Аршиак. Второго февраля он бежал из России. Притом, что именно он составил самое подробное письменное описание дуэли и направил его Вяземскому. Притом, что именно на его совести лежит составление убийственных условий дуэли с десяти шагов, с которыми Пушкин, находившийся в бешенстве, согласился не глядя. Стрелять с такого близкого расстояния — очень опасно, сложно промахнуться, если ты, разумеется, не тяжело ранен. Именно д’Аршиак недосыпал порох в пистолеты Дантеса и Пушкина таким роковым образом, что если бы заряд был бОльшим, то пуля Дантеса летела бы с бОльшей энергией . Если бы она летела с бОльшей энергией, то попав в Пушкина, не начала бы крутиться и «гулять» в теле, нанося тяжкие внутренние увечья, а прошла бы навылет, то есть, не оказалась бы смертельной. Жорж, прочтите нам, пожалуйста, ещё раз это описание…

          Дантес:
          Зачем?

          Хронограф:
          Я хочу понять, что в нём не так. Понять, что ускользает от нашего внимания. Не верю я виконту. Зачем, он писал это письмо, если все равно собирался бежать от возмездия?

          Геккерн(морщится):
          Не люблю пафоса. Читай, Жорж, раз так просят.

          Дантес:
          1 февраля 1837 года. Виконт д’Аршиак князю Вяземскому
          "Князь! Вы желали знать подробности грустного происшествия, которого господин Данзас и я были свидетелями. Я сообщаю их вам, и прошу вас передать это письмо господину Данзасу для его прочтения и удостоверения подписью. Было половина пятого, когда мы прибыли на назначенное место. Сильный ветер, дувший в это время, заставил нас искать убежища в небольшой еловой роще. Так как глубокий снег мог мешать противникам, то надобно было очистить место на двадцать шагов расстояния, по обоим концам которого они были поставлены. Барьер означили двумя шинелями; каждый из противников взял по пистолету. Полковник Данзас подал сигнал, поднял шляпу. Пушкин в ту же минуту был уже у барьера; барон Геккерн сделал к нему четыре из пяти шагов. Оба противника начали целить; спустя несколько секунд раздался выстрел. Пушкин был ранен. Сказав об этом, он упал на шинель, означавшую барьер, лицом к земле и остался недвижим. Секунданты подошли; он приподнялся и, сидя, сказал: "Постойте!" Пистолет, который он держал в руке, был весь в снегу; он спросил другой. Я хотел воспротивиться тому, но барон Георг Геккерн остановил меня знаком. Пушкин, опираясь левой рукой на землю, начал целить; рука его не дрожала. Раздался выстрел. Барон Геккерн, стоявший неподвижно после своего выстрела, упал, в свою очередь раненный.

          Рана Пушкина была слишком опасна для продолжения дела и оно кончилось. Сделав выстрел, он упал и два раза терял сознание; после нескольких минут забытья, он, наконец, пришел в себя и уже более не лишался чувств. Положенный в тряские сани, он на расстоянии полу-версты самой скверной дороги, сильно страдал, но не жаловался.

          Барон Геккерн, поддерживаемый мною, дошел до своих саней, где дожидался, пока не тронулись сани его противника, и я мог сопутствовать ему до Петербурга. В продолжении всего дела обе стороны были спокойны — исполнены достоинства.
Примите, князь, уверение в моем высоком уважении."

          Хронограф:
          Значит, Вы выстрелили первым, не доходя до барьера. Между противниками было 11 шагов. Вблизи Вас видел только Ваш секундант виконт д’Аршиак. То есть, наличие на Вас бронежилета — кирасы после пулевого ранения мог заметить только он. Данзас ничего не видел. Это в том случае, если принимать за правду всё, написанное д’Аршиаком, если никакие нюансы не пропущены сознательно. А что говорит подполковник Данзас?

          Дантес:
          "…Слова Александра Сергеевича, когда он поднялся, опершись левой рукой, были следующие: "Погодите, я чувствую еще себя в силе сделать мой выстрел". Тогда действительно я подал ему пистолет в обмен того, который был у него в руке и ствол которого набился снегом при падении раненого; но я не могу оставить без возражения замечания г-на д"Аршиака, будто бы он имел право оспаривать обмен пистолета и был удержан в том знаком со стороны г-на Геккерна. Обмен пистолета не мог подать поводу во время поединка ни к какому спору. По условию каждый из противников имел право выстрелить, пистолеты были с пистонами, следовательно, осечки быть не могло; снег, забившийся в дуло пистолета Александра Сергеевича, усилил бы только удар выстрела, а не отвратил бы его. Что до меня касается, я почитаю оскорбительным для памяти Пушкина предположение, будто он стрелял в противника своего с преимуществами, на которые не имел права. Противники шли друг на друга грудью; когда Пушкин упал, то господин Геккерн сделал движение к нему, после слов же Пушкина, что он хочет стрелять, он возвратился на свое место, став боком и прикрыв грудь свою правой рукой…когда раненный в руку Геккерн упал, тогда Пушкин бросил свой пистолет в сторону, сказав: "Браво".

          Хронограф:
          Жаль, что из-за моей горячности с нами сейчас нет Пушкина. Александр Сергеевич! Наталья Николаевна! Вы уж простите меня, бога ради! Где вы? (Уходит)

          Геккерн и Дантес переглядываются.

          Геккерн:
          Кажется, мы одни?

          Дантес:
          Да. Давно хотел спросить у тебя, мой драгоценный, но всё не решался…

          Геккерн:
          Спрашивай, мой сладенький, как всегда, внимательно слушаю тебя.

          Дантес:
          Тогда, на вечере у Лерхенфельдов, в доме баварского посланника, ты в точности сделал всё, о чём я тебя просил?

          Геккерн:
          Я не помню дословно о чём ты просил, но, кажется, да.

          Дантес:
          Тогда, будь любезен. Перескажи мне всё, что ты помнишь о том деле.

          Геккерн:
          Да-да! Я хорошо помню, как ты поручил мне встретиться тем же вечером с ней у Лерхенфельдов и поговорить, чтобы выяснить окончательно: на что ещё ты можешь рассчитывать в дальнейшем. Я встретился с ней и сделал всё, чтобы твоя mademoiselle Katherine, сестра мадам, не слышала ничего из нашего разговора. Я спросил: не была ли она вчера у Вяземских. Получив подтверждение, сказал, что так и думал, и что она может оказать мне большую услугу. Затем я рассказал ей о том, что с тобой якобы произошло дома: как слуга разбудил меня в два часа ночи, сообщив о твоих страданиях, стонах, рыданиях и слезах, как я будто бы задавал тебе множество вопросов, но ничего от тебя не узнал…

          Впрочем, сказал я ей, в этом не было особой необходимости, поскольку мне и так было известно о том, что ты потерял из-за неё голову. Подтверждение тому — настолько явная перемена в твоём поведении и характере, что даже муж мадам это заметил и понял. После того я как бы случайно, как о деле давно всем известном, выразил уверенность в том, что между тобой и её мужем объяснение уже якобы произошло, и что я обращаюсь к ней теперь исключительно потому, что хочу избавить от страданий тебя. Мне необходимо было создать впечатление, что ты действовал скрытно от меня, и что я всего лишь забочусь о тебе, как отец о сыне.

          Дантес:
          Так, всё правильно, моё сокровище. Что было потом?

          Геккерн:
          Потом было самое главное. Я намекнул ей, что осведомлён о гораздо большей степени ваших интимных отношений, чем думают окружающие. Она заволновалась, начала оправдываться, отрицать, уверять, что это не так. Но я дал ей понять, что, судя по её поведению, всё именно так, что мне с высоты моего жизненного опыта всё хорошо видно. Потом я добавил, что всего лишь забочусь о её будущем и её здоровье. В завершении разговора я попросил её держать в тайне от тебя факт моей встречи с ней и содержание нашей беседы, иначе… Тут она побледнела. Я раскланялся и покинул её.

          Дантес:
          Ты уверен, что она рассказала о вашей встрече своему психопату?

          Геккерн:
          Разумеется. Никогда в этом не сомневался.

          Дантес:
          Но почему он не направил своего издевательского письма тебе тогда? Ведь писано было оно ещё осенью 1836 года?

          Геккерн:
          Милый, не делай вид, будто ты забыл о причине! Благодаря твоей женитьбе на Катрин мы сумели прийти к соглашению о том, что месье отзывает свой вызов на одном категорическом определенном условии: ни ты, ни я ни под каким предлогом никогда не будем приняты в доме Пушкиных и не будем пытаться искать встречи с мадам Пушкиной. Но ты нарушил это условие 23 января 1837 года, когда вызвал мадам на свидание, как поводом, воспользовавшись именно своим браком с её сестрой Катрин. Ты сослался на то, что это свидание имеет отношение также и к его жене, и: если оно не состоится — с Катрин случится непоправимое... Мы оба понимали, что ради спасения родной сестры она придет на свидание к кому угодно.

          Возвращается Хронограф.

          Хронограф:
          Слава богу, удалось хотя бы извиниться за свою горячность. Очень надеюсь, что они ещё вернутся. Господа, вам , надеюсь не было скучно в моем отсутствии?

          Геккерн:
          Ну, что вы! Могли бы и не торопиться.

          Хронограф:
          Я слышал конец Вашей тирады, барон, и хотел бы немного пояснить её, дабы расставить все точки над «и».

          Геккерн:
          Извольте.

          Хронограф:
          В 1908 году были опубликованы воспоминания старшей дочери Натальи Николаевны от её брака с Ланским. Александры Петровны Араповой, в том числе об устном рассказе её матери о том самом рандеву с Дантесом в январе 37-го года. Зная характер Натальи Николаевны и её отношение к дочери, можно с полной уверенностью сказать, что данное рандеву, безусловно, имело место. Насчет деталей рассказа, конечно, можно вести дискуссии, но факта самого рандеву отрицать никак невозможно. Тем более, что она, как обычно, обо всём рассказала мужу.

          Дантес:
          Почему? Зачем? Какая глупость!

          Хронограф:
          Он — её муж, месье. Отец её детей. Единственный кормилец семьи и защитник её чести. И ещё, знаю, вам обоим это неприятно слышать, но она… любила его.

          Дантес:
          Бред! Кто вам сказал?! Она любила меня! Красавца! Кавалергарда! В конце концов, её остроумного ровесника, а не какого-то психованного старикашку!

          Хронограф:
          Жорж, уймитесь, не то Пушкин услышит, вернётся и опять набьёт Вам морду.

          Геккерн (Дантесу):
          Милый, он прав. Прекрати истерику. Поверь, ни одна женщина не стоит тебя.

          Хронограф:
          Арапова сообщает: "Местом свидания была избрана квартира Идалии Григорьевны Полетики, в кавалергардских казармах, так как муж ее состоял офицером этого полка... Наталья Николаевна сошлась с ней на дружественную ногу... " Итак, она появляется, видится с Дантесом и сразу понимает, что в своей записке он ей просто солгал. Всё оказалось, как продолжает Александра Петровна "… лишь хитростью влюбленного человека. Это открытие возмутило ее до глубины души и, тотчас же, прервав беседу, она твердо заявила Геккерну, что останется навек глуха к его мольбам и заклинаниям, и что это первое, его угрозами вынужденное, свидание станет последним".

          Иван Петрович Сахаров , русский этнограф-фольклорист и палеограф, рассказывает о том, как 24 января: "... приходили мы, я и Якубович, к Пушкину. Пушкин сидел на стуле; на полу лежала медвежья шкура; на ней сидела жена Пушкина, положа свою голову на колени к мужу. Это было в воскресенье. А через три дня уже Пушкин стрелялся." Судя по всему, Сахаров и Якубович случайно застали окончание какой-то семейной сцены, серьёзного разговора, но при этом явно, что никакого конфликта между супругами не было, и Александр Сергеевич только утешал свою жену.

          Дантес:
          И опять он ей поверил? Досадно.

          Хронограф:
          А кому было верить любящему супругу? Вам? Слухам? Или всё-таки своему сердцу? Как можно верить Вам, Жорж, ведь всего за два месяца до того последнего свидания Вы сообщали своей невесте вот это (протягивает Дантесу его письмо)

          Дантес (с неудовольствием читает):
          21 ноября 1836 года. Моя любезная Катрин! Нынче утром я виделся с известной дамой, и, как всегда, моя возлюбленная, подчинился Вашим высочайшим повелениям; я формально объявил, что был бы чрезвычайно ей обязан, если бы она соблаговолила оставить эти переговоры, совершенно бесполезные, и коль Месье не довольно умен, чтобы понять, что только он и играет дурацкую роль в этой истории, то она, естественно, напрасно тратит время, желая ему это объяснить.

          Появляется Пушкин за руку с Натали

          Пушкин:
          Господа! Ничего не изменилось. И мнение моё о вас и обо всём этом гнусном деле — всё то же, барон! Позвольте мне подвести итог тому, что произошло. Поведение вашего сына было мне известно уже давно и не могло быть для меня безразличным. Я довольствовался ролью наблюдателя, готовый вмешаться, когда сочту это своевременным. Случай, который во всякое другое время был бы мне крайне неприятен, весьма кстати вывел меня из затруднения: я получил анонимные письма. Я увидел, что время пришло, и воспользовался этим. Остальное вы знаете: я заставил вашего сына играть роль столь жалкую, что моя жена, удивленная такой трусостью и пошлостью, не могла удержаться от смеха, и то чувство, которое, быть может, и вызывала в ней эта великая и возвышенная страсть, угасло в презрении самом спокойном и отвращении вполне заслуженном. Я вынужден признать, барон, что ваша собственная роль была не совсем прилична. Вы, представитель коронованной особы, вы отечески сводничали вашему сыну. По-видимому, всем его поведением (впрочем, в достаточной степени неловким) руководили вы. Это вы, вероятно, диктовали ему пошлости, которые он отпускал, и нелепости, которые он осмеливался писать. Подобно бесстыжей старухе, вы подстерегали мою жену по всем углам, чтобы говорить ей о любви вашего незаконнорожденного или так называемого сына; а когда, заболев сифилисом, он должен был сидеть дома, вы говорили, что он умирает от любви к ней; вы бормотали ей: верните мне моего сына. Вы хорошо понимаете, барон, что после всего этого я не могу терпеть, чтобы моя семья имела какие бы то ни было сношения с вашей. Только на этом условии согласился я не давать хода этому грязному делу и не обесчестить вас в глазах дворов нашего и вашего, к чему я имел и возможность и намерение. Я не желаю, чтобы моя жена выслушивала впредь ваши отеческие увещания. Я не могу позволить, чтобы ваш сын, после своего мерзкого поведения, смел разговаривать с моей женой, и еще того менее — чтобы он отпускал ей казарменные каламбуры и разыгрывал преданность и несчастную любовь, тогда как он просто плут и подлец. Итак, я вынужден обратиться к вам, чтобы просить вас положить конец всем этим проискам, если вы хотите избежать нового скандала, перед которым, конечно, я не остановлюсь. Имею честь быть, барон, ваш нижайший и покорнейший слуга. Александр Пушкин.

В начало                               Продолжение
 

Добавить комментарий Сообщение модератору


Защитный код
Обновить