А. Б. Горянин
12.05.2012 г.

  На главную раздела "Публицистика"





ГЛАВА II

ИСТОЧНИКИ МИФОВ, ВКЛЮЧАЯ НЕОЖИДАННЫЕ

2.1. История, писавшаяся без любви

          Было бы ошибкой думать, что наша новейшая публицистика в своем бездумном очернении России подхватила исключительно марксистскую эстафету. Правда состоит в том, что марксисты — не более, чем ученики тех, кто, исповедуя полностью радикальные взгляды, слыли у нас либералами. Они-то и были пионерами очернительства. Вот что записал для памяти — а развил ли эту мысль печатно, не ведаю — в 1870 году Лев Толстой (сокращаю по недостатку места, а не из желания утаить часть мыслей писателя):

          "4 апреля. Читаю историю Соловьева. Все, по истории этой, было безобразие в допетровской России: жестокость, грабеж, правеж, грубость, глупость, неумение ничего сделать... и правительство... такое же безобразное до нашего времени. Читаешь эту историю и невольно приходишь к заключению, что рядом безобразий совершилась история России. Но как же так ряд безобразий произвели великое единое государство?...

          Читая о том, как грабили, правили, воевали, разоряли (только об этом и речь в "Истории"), невольно приходишь к вопросу: что грабили и разоряли?... Кто делал парчи, сукна, платья, камки, в которых щеголяли цари и бояре? Кто ловил черных лисиц и соболей, которыми дарили послов, кто добывал золото и железо, кто выводил лошадей, быков, баранов, кто строил дома, дворцы, церкви, кто перевозил товары? Кто воспитывал и рожал этих людей единого корня? Кто блюл святыню религиозную, поэзию народную, кто сделал, что Богдан Хмельницкий передался России, а не Турции и Польше?...

          5 апреля. История хочет описать жизнь народа — миллионов людей. Но тот, кто... хотя бы из описания понял период жизни не только народа, но человека, тот знает, как много для этого нужно. Нужно знание всех подробностей жизни, нужно искусство — дар художественности, нужна любовь"20.

          Нужна любовь! Эта черновая, непричесанная запись великого писателя, вместила, тем не менее, удивительно много: точную оценку скверной соловьевской, предвзятым судейским пером писаной "Истории", предельно ясное осознание того, что даже мельчайший факт истории неотчуждаем от людей, ибо он всегда дело их рук и, главное, прозрение о любви, как о внутренней установке, обязательной для авторов, берущихся за темы родиноведения. Увы, и ныне пером многих из них водит (удачно дополняя невежество) совершенно противоположное чувство — явственно заметная нелюбовь к своей стране.

          Аудитория наших СМИ уже почти свыклась с тем, что в адрес России и всего русского как бы положено отпускать уничижительные словечки и пассажи. В этом смысле многие наши авторы близки к тем организмам, которые не могут жить без "матерка" и сами того не замечают. Думаю, именно таких авторов имел в виду философ и писатель Юрий Мамлеев, большую беседу с которым поместила "Литературная газета" (28.1.98): "Насмешки по отношению к своей стране аналогичны надругательству над могилами родителей. А ведь такие насмешки, издевательства сознательно и тщательно культивируются многими журналистами... Этому есть причины. Деспотизм советской системы доводил мыслящего человека до полного исступления. Ненависть ослепляла, ее перенесли на саму страну. Когда человек объят негативизмом, он не способен к анализу... Выдвинуто надуманное противопоставление патриотизма и демократии. Исключительную опасность представляют силы, движимые иррациональной ненавистью к России". Золотые слова!

          Журналисты, о которых говорит Ю.Мамлеев, не любят свою родину — иногда открыто, чаще тайно, — исходя, судя по всему, из презумпции: а за что ее любить? Они давно для себя решили, что русская история — самая ужасная в анналах человечества и что Россия вот уже двенадцатый век все бьется в заколдованном кругу какой-то "парадигмы несвободы". У этой нелепицы многосоставной генезис. Она умудрилась стать такой привычной, что мало кто ее вообще осознает в качестве нелепицы, а кто осознает, полагает продуктом советского времени. Вот что пишет историк идей Игорь Чубайс: "Советские идеологи так настойчиво искажали представления о доставшейся им стране, что в результате карикатура пустила корни, маска приросла к лицу. Чуть ли не на подсознательном уровне сформирована весьма негативная оценочная шкала. И сегодня множество людей, а среди них писатели, деятели культуры, сталкиваясь с какими-то мелкими или крупными проблемами, уже не задумываясь, охотно обобщают — мол, как же иначе, это ж Россия, здесь все и всегда было не так, как у всех". (Российская газета, 26.12.96). Я бы внес в эти слова всего одну поправку: истоки печального явления много старше. Хочу указать на самый важный (хотя о нем почему-то никто не вспоминает) его исток.
 

2.2. Печальные плоды сытого легковерия

          В течение почти двух веков наши благодушные дворяне, ездя за границу, из любопытства покупали там антирусские памфлеты, дефицита которых Европа не знала с той поры, как знакомство с географической картой перестало быть в этой части мира достоянием немногих. Жанр просто не мог не возникнуть, ибо карта (особенно в широко принятой тогда равноугольной цилиндрической проекции Меркатора) рисовала совершенно устрашающую картину того, как огромная Россия нависает над сутуленькой тонкошеей Европой. Вспышки памфлетной деятельности порождались то обострением политической обстановки (сразу же выходил в свет, среди прочего, очередной вариант подложного "завещания Петра Первого" — плана завоевания Россией мирового господства), то войнами (особо обильный урожай дала Крымская война), то обоснованным гневом на Россию в связи с подавлениями польских восстаний, то личными обидами авторов.

          Широта кругозора памфлетистов поражает. Например, известный искатель приключений Дж.Казанова в своей "Истории потрясений в Польше от смерти Елизаветы Петровны до русско-турецкого мира" ("Istoria delle turbulenze della Polonia dalla morte di Elisabet Petrowna fino alla pace fra la Russia e la Porta ottomana", 1774) внес вклад в этнографию, заявив, что русские — не славяне. Эта интересная новость, подхваченная в XIX в. польским эмигрантом Ф.Духиньским, ныне радостно тиражируется то одним, то другим маргинальным недоучкой на просторах бывшего СССР.

          Изобретатель "революционного календаря" (брюмеров, термидоров и пр.) С.Марешаль в книге "История России, сведенная к изложению лишь важнейших фактов" ("Histoire de la Russie reduit aux seuls faits importants", 1802) представил исторический путь России как "сумму преступлений ее правителей", и подобный взгляд имеет своих энтузиастов доныне.

          Швейцарец Шарль Массон, учитель сыновей генерала Н.И.Салтыкова, а затем секретарь великого князя Александра Павловича, в 1796 подвергся высылке (возможно, несправедливой) из России по распоряжению Павла I, и — верх обиды! — после смерти последнего не был приглашен своим бывшим работодателем, теперь уже царем Александром I, обратно. Кипя негодованием, он накатал довольно большую книгу "Memoires secrets sur la Russie pendant les regnes de Catherine et de Paul I" ("Тайные записки о России времен царствования Екатерины и Павла I", 1803) и утешился ее хорошим сбытом по всей Европе. Благовоспитанный "Брокгауз" говорит по поводу Массона, что "вполне доверять ему нельзя, ввиду того, что автор много потерпел при перемене царствования", хотя точнее было бы сказать: автор лжет на каждой странице. Тем не менее, многие его выдумки пользуются успехом по сей день. В частности, о распутстве во вкусе Рима времен упадка, каким якобы отличалось русское аристократическое общество свыше 200 лет назад, рассуждал недавно один отечественный сочинитель (не хочу делать ему рекламу), принявший любострастные фантазии Массона за чистую монету.

          Не совсем бесследный вклад в россиеведение внес иллюстратор Библии и "Дон Кихота" Г.Доре, выпустивший по случаю Крымской войны книгу карикатур "История святой Руси" ("Histoire de la Sainte Russie", 1854). Библиотекарь и ученый В.Ген, после десятилетий безуспешных попыток сколотить в России капиталец, уехал в Германию всего лишь с пенсией и сочинил там полную редкостной злобы — злобы неудачника — книгу "De moribus Ruthenorum" (1892). Он писал, что русские неспособны сложить два и два, что "ни один русский не мог бы стать паровозным машинистом", что их души "пропитал вековой деспотизм", а по неспособности к знаниям они "напоминают тех японских студентов, которых посылают в Европу изучать современную технику". Француз Ж.Мишле ("La Pologne Martyre", 1863) сравнивал Россию с холерой. Немец П.Делагард писал, что само будущее Германии под угрозой, пока существует Россия, "азиатская империя единогласия и покорности" ("Deutsche Schriften", 1905).

          То, что подобные книги находили в России благодарных читателей, заранее согласных с каждым словом автора, не должно удивлять. Еще в 1816 году издатель исторического журнала "Пантеон славных российских мужей" Андрей Кропотов подметил, что французские гувернеры из числа "примерных [у себя на родине — А.Г.] негодяев" развивают в своих русских воспитанниках "невольное отвращение" к отечественным законам и нравам21.

          Книг в духе Казановы, Массона и Гена понаписано было великое множество, и поскольку французский, а часто и немецкий, наши дворяне знали с детства (английский тогда почти не учили), каждая из них, будучи ввезена в Россию, прочитывалась многими. Эффект запретного плода срабатывал безотказно, и немалая часть русского просвещенного общества постепенно поверила, что живет в "восточной деспотической империи" (вроде тамерлановой?), поверила в загадочный гибрид "варяго-монголо-византийского наследия" и в исключительную кровавость русской истории, в "неспособный к свободе", крайне покорный и терпеливый народ-коллективист, в беспредельно обскурантистскую церковь; поверила в анекдоты про "потемкинские деревни", про дивизию, которой Павел I велел маршировать прямиком на Индию и остановленную уже чуть ли не у Твери, про указ о назначении митрополита Филарета командиром гренадерского полка, который (указ) якобы подмахнул Николай I, и в тому подобный вздор.

          Свой вклад в антирусскую риторику внесли и основоположники научного "изма" — да такой, что некоторые их труды были негласно запрещены(!) к изданию в СССР (см.: Н.Ульянов, "Замолчанный Маркс", изд. "Посев", Франкфурт, 1969). Эти труды не остались, однако, не прочитанными учениками основоположников в старой России, и кое-кто из них полностью принял мнение Маркса-Энгельса о "гнусности" русской истории.

          Подобные настроения не могли не затронуть и профессиональных отечественных историков. Современный ненавистник России Ален Безансон прекрасно знает, что имеет в виду, когда говорит: "Для российской историографии характерно то, что с самого начала (т.е. с XVIII века) она в большой мере разрабатывалась на Западе" (Русская мысль, 4.12.97). Что же говорить о более поздних временах, особенно о шести с лишним либеральных десятилетиях от воцарения Александра II до 1917 года? Непозволительно много наших историков дали в это время интеллигентскую слабину под напором сперва либеральной, а затем кадетско-марксистской обличительной моды.

          Вздор мало-помалу перетекал в российскую публицистику, впитывался сознанием в качестве доказанных истин. Интеллигент внушаем и почтителен к "Европе", так что начиная со второй половины XIX века многие либералы, не говоря о левых, сами того не замечая, уже смотрят на свою родину сквозь чужие, изначально неблагосклонные очки. Вот почему их так озадачивает, например, толстовство многих европейцев, кажутся странным чудачеством русофильские чувства ряда видных немцев, среди которых Фридрих Ницше, Освальд Шпенглер, Томас Манн, Райнер-Мариа Рильке (последний говорил: "То, что Россия — моя родина, есть одна из великих и таинственных данностей моей жизни").

          Показательно, что, например, художнику не нужны толкователи родной страны, он чувствует и знает ее нутряным знанием. Лескова насмешили бы кабинетные домыслы про неспособность к свободе. Бунин брезгливо отбросил бы статью о восточной деспотической империи. Утверждение насчет обскурантизма православной церкви выглядит особенно глупо рядом с таким художественным свидетельством, как "Лето Господне" Шмелева. Что же до Льва Толстого, его отношение к взгляду на русскую историю как на сумму преступлений хорошо видно из процитированного выше высказывания.

          Иное дело публицисты и политические писатели — люди, черпающие представления о жизни не столько из самой жизни, сколько друг у друга. Скажем, Бердяева можно уважать как персоналиста, как "первофилософа свободы", но когда он обращается к теме России, его взгляд (пусть как бы пылкий, пусть как бы изнутри) — все равно взгляд постороннего. Совсем не удивляет, что на этом направлении сквозная, главная — и прискорбно глупая — мысль у него такова: "Развитие России было катастрофическим" ("Русская идея"). Лишь в обстановке крайней интеллектуальной нетребовательности "сходит за то, к чему можно относиться серьезно и даже обсуждать" (по замечанию доктора философии Б.Капустина) другая не менее дельная бердяевская мысль — о "вечно бабьем" начале в русской истории и культуре.

          Не беда, если бы сквозь чужие очки на Россию смотрели одни лишь публицисты. Куда тяжелее по последствиям то, что этот грех был присущ и многим политикам (либеральным политикам) начала века. Считается, что слова Столыпина: "Вам нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия" были обращены к большевикам. На самом же деле — в основном, к кадетам. Кстати, только люди в чужих очках могли назвать свою организацию, как это сделали кадеты, "Союзом освобождения". О кадетах не скажешь лучше, чем это сделал Александр Солженицын в предисловии к первому тому основанной им серии "Исследования новейшей русской истории". Подчеркивая, как важно чувствовать и проводить различие между истинным либерализмом и радикализмом, он напоминает: "Слишком долго в русских XIX-XX веках второй называл себя первым, и мы принимали его таким — и радикализм торжествовал над либерализмом на погибель русскому развитию". И очень точно — об искажениях истории: "Русская история стала искажаться задолго до коммунистической власти: страстная радикальная мысль в нашей стране перекашивала русское прошлое соответственно целям своей борьбы".

          Феномен не остался в далеком прошлом. Большинство вышеупомянутых мифов оказались годны для обличения "проклятого царизма" и были радостно подхвачены большевистскими сочинителями, обогащены советской смердяковщиной, попали в школьные учебники. Когда на излете коммунизма, начиная с 60-х, в СССР стали просачиваться запретные книги из-за рубежа, оказалось, что ветхие идеи продолжают жить и там, хоть и слегка обновленной жизнью. Чем объяснить их долговечность на Западе? Французский философ Ролан Барт, описывая менталитет западноевропейских обывателей, объяснял, что их страх перед русскими сродни тем массовым фобиям, какие вспыхивали (после некоторых фильмов) по отношению к инопланетянам, с той лишь разницей, что страх перед русскими — фактор постоянный. Общественный заказ и логика холодной войны подтолкнули развитие старых мифов на Западе в легко предсказуемом направлении: большевизм изображался как естественное продолжение исторического пути России, от века живущей под знаком вышеупомянутой "парадигмы несвободы".

          Прочтя такое, многие наши светлые умы (кое-кто даже окончил школу с золотой медалью) повторили реакцию своих предтеч из прошлого века: взяли под козырек и поныне остаются тверды насчет парадигмы как агат.

          А еще отчего-то с почтением цитируют всякую ерунду, лишь бы она имела соответствующую тенденцию. Например, уже у двух наших историков (не стану называть имена) встретил сочувственный пересказ следующего утверждения: Московская Русь не имела, де, никакого понятия о своей преемственности от Руси Киевской, "этот народ никогда и не вспоминал про Киев". Не будь у автора данного утверждения, Э.Кинэна22, целого списка работ, можно было бы решить, что оно принадлежит случайному в исторической науке человеку. Дело в том, что "память о Киеве" отсутствовала как раз не у "этого", а у "того" народа. Единственное, в чем вообще запечатлелась народная память о Киевской Руси — это былины про Владимира Красное Солнышко и киевских богатырей. Но как собиратели ни искали, им не удалось записать ни одной былины вблизи Киева и вообще среди украинцев. Былины были собраны в Олонецкой, Архангельской, Нижегородской, Московской, Владимирской и даже Симбирской губерниях. Насколько же ясной сохранялась эта память в Московской Руси, скажем, при Иване III, если она не исчезла на ее землях еще 400 лет спустя? На Украине же не зафиксировано народных исторических воспоминаний, идущих глубже XV-XVI веков. Они отражены "думами" про турецкую неволю, походы запорожцев на ляхов и т.д. Этот факт не просто неприятен сторонникам автохтонности украинцев, он ими еще и замалчивается, ибо не имеет иного объяснения, кроме очевидного: из-за ордынского набега уцелевшие жители Киевской Руси бежали на северо-восток — туда, где затем на карте появились названные великорусские губернии. Что же до Южной Руси, она была буквально уничтожена и запустела: Переяславль заселили лесные звери; во Владимире-Волынском были убиты все жители — тамошние церкви были переполнены трупами; та же судьба постигла Ладыжин на Буге; в Киеве, согласно Лаврентьевской летописи, к 1299 году не осталось ни одного человека — разбежались все. М.Грушевский и его школа "автохтонистов" исчерпали, кажется, все доводы в попытках доказать, что запустения Киевской Руси не было, но сделать это сколько-нибудь убедительно так и не смогли. Страшно подумать: неужели ссылавшиеся на Э.Кинэна не знают хотя бы о былинах?

          Ныне издание литературы по истории переживает у нас настоящий бум. То, что мы дожили до этого — огромное счастье. Свободная мысль больше не вынуждена пригибаться подобно бронзовым фигурам станции метро "Площадь революции", изображая полное довольство своей позой. Впервые открылись многие архивы, за работу принялось новое поколение молодых историков. Им предстоит расчистка таких конюшен, какие не снились элидскому царю Авгию. Конечно, пишется и печатается много любительского, маргинального, странного. Не беда, это издержки свободы. А некоторым авторам — так и вижу — заглядывали через плечо тени Гюстава Доре и Казановы, радостно кивали, подталкивая друг друга локтями. От внимательного читателя не ускользнет, что за очередной "критикой исторического опыта" нашего отечества, обычно не стоящей (или стоящей?) бумаги, на которой она напечатана, неизменно прячутся (но торчат) личные счеты по отношению — не к отечеству, нет — к "этой стране". Для несогласия же сводить историю России к схемам типа "икона и топор"23, этим современным версиям "клюквы развесистой", личных чувств не требуется, достаточно просто фактов.
 

2.3. Гвельфы против холизма. Почему метался Стенька?

          Импортных мифов нам мало. Рождаются они (иногда "поновляются") и на родной почве. Плодовитый коммунистический автор С.Кара-Мурза любит писать о несовместимости России и "Запада". Чтобы не ворошить его больших эссе в "Нашем современнике", возьмем пусть и не новую (Правда, 16.1.96), зато краткую статью "Ловушки смыслов". От сжатия любимая мысль автора не пострадала. Цитирую: "парламент и Советы ("Советы" тов. Кара-Мурза пишет с большой буквы) — два типа власти, лежащие на разных траекториях цивилизации, за ними тысячи лет истории. За одним — римский сенат, борьба партий, гвельфы и гибеллины, тори и виги, дуализм западного мышления. За другим — вече, соборы, сельские сходы, холизм (чувство единства бытия) Византии".

          Наш правдист отлично знает, что своими костюмными красивостями он ничего не объяснил, да это и мудрено было бы сделать, мудрено доказать, что Россия и Европа несовместимы, как кислота и щелочь (С.Кара-Мурза — не только очеркист, но и химик). Зато работает старый прием: читателя берут на испуг редкостными словами.

          Что же ведет нас по особому пути? Ведет, оказывается, наша российская "соборность" (слово, скажу по секрету, не означающее ровно ничего24). Согласно всем красным авторам, "соборность" — это большой российский плюс, хотя рядовой читатель скорее почешет в затылке и скажет: "И все-то у нас не как у людей". Успокойся, милый, все у нас так. Если спокойно обозреть (пользуясь пышным словарем С.Кара-Мурзы) "траектории цивилизаций", непременно увидишь, что не было особой разницы между новгородским вече и современным ему древнеисландским альтингом, а Земские Соборы допетровской Руси как две капли воды походили на французские Генеральные Штаты, причем в обеих странах эти представительные органы схожим образом вытеснил абсолютизм.

          Казалось бы, ну и что? Нынче свобода, пиши что хочешь — хоть про гвельфов с гибеллинами (приплел их С.Кара-Мурза, прямо скажем, по недомыслию, ни в каких парламентах они сроду не заседали25). И все же, среди старых и новых мифов — это один из самых вредоносных. Он означает, что в России невозможна парламентская демократия, что нам не найти общего языка с внешним миром и что венец нашей общественной эволюции — советы, этот убогий гибрид законодательной и исполнительной властей.

          Вернусь еще раз к злополучной статье А.Грачева (Журналист, № 1, 1997). Написанная с большой отвагой, она на шести страницах объясняет всю русскую историю. Многие места заслуживают быть процитированными. Например: [Россия] "обижалась на суетящийся вокруг и куда-то спешащий остальной мир и назло ему, из духа противоречия делала себе хуже". Толково, правда? Или: "невозможно на других мировых языках выразить различие между "русский" и "российский"". Жаль огорчать А.Грачева, но нет ничего проще — через параллель с такими, например, парами слов, как "турецкий" и "османский", как "English" (английский) и "British" (британский), "Lettish" (латышский) и "Latvian" (латвийский), "Finnish" (финский) и "Finlandian" (финляндский) и т. д.26 Или вот еще перл: "Почему же все-таки метался и бунтовал русский человек под "своим" родным самодержавием? Скорее всего, от зараженности "Европой", ее духом свободы, представлением о личном достоинстве и неготовностью духовно кастрировать себя". Сразу представляешь Стеньку Разина. Начитался он книжек про Европу — и ну метаться, ну бунтовать.

          Собственно, цитировать можно из любого абзаца, по числу перлов статья может соперничать с перловой кашей. Здесь и дюжину раз повторенное слово "обида" (России на Европу), и странное убеждение, что в Азии не может быть ничего хорошего, и, конечно же, мифы, мифы, мифы27. И это всего лишь одна статья. К сожалению, написаны, напечатаны, прочитаны и, главное, кем-то взяты на веру сотни подобных статей.



В начало                               Продолжение
 

Добавить комментарий Сообщение модератору


Защитный код
Обновить