19.12.2012 г.

  На главную раздела "Экология сознания"




          Пока петух не клюнет, мужик не перекрестится

          — Но, к сожалению, так и есть. Когда речь заходит о мерах сохранности, здесь нас никто и слышать не хочет. Вот в БАН украли сочинение Роберта Оуэна, а в Научной библиотеке СПбГУ — книгу Исаака Ньютона. К счастью, Оуэна нам вернули. Но где гарантия, что это не повторится? Я пишу президенту Академии наук письмо, что мы не защищены, и прошу выделить нам средства на необходимое оборудование. Но такие письма, как правило, остаются без ответа, — сокрушенно вздыхает Валерий Павлович и задумывается.

          — О чем вы думаете? — спрашиваю я.

          — Нет, не подумайте, я не жалуюсь, поймите, я только констатирую факт: в Академии наук библиотечное дело никогда не считалось академической дисциплиной.

          — То есть дисциплиной самостоятельной, так сказать, отдельной наукой? Но почему? Как могла бы Академия наук существовать без библиотеки, без книжного хранилища? Даже представить такое невозможно!

          — Вот именно! Библиотечное дело, библиография, книговедение — это действительно научные дисциплины. Они требуют точных знаний, как и любая другая наука. Это целая система знаний, без которой человек не может быть истинным хранителем. Отсюда и все издержки. И это несмотря на то, что именно наша Библиотека стала первым научным учреждением в России в 1714 году, а через 10 лет после ее создания, в 1724 году, она стала первым институтом императорской Академии наук. Но ведь вот какой парадокс! Как только была создана Академия наук, именно с этого времени Библиотека перестала быть самостоятельным научным учреждением, каким она была в течение десяти лет, и стала при Академии наук с момента ее образования выполнять роль ее лаборатории. Библиотека стала средством, своего рода инструментом для научной работы и, к сожалению, была поставлена в ситуацию вспомогательного учреждения, а если уж быть еще точнее, прислуги в науке.

          — А прислуга в России всегда спала на сундуках, — улыбнулся Сергей Ачильдиев, один из моих коллег.

          — Да уж, что и говорить, прислуге ни спальня, ни кровать не полагалась. Где найдет местечко, там и приляжет. Со слуг только спрос, — подумала я. — Так и с библиотеки в Академии наук. Служанка она для академической науки. И сейчас отношение к ней не изменилось.

          — А отсюда и отношение как к учреждению, так и его работникам, — снова, будто услышав мои мысли, сказал Валерий Павлович, — и все издержки. Хотя роль хранилища, в том числе и ее функцию как научного учреждения, с БАН никто не снимал.

          — А в других странах есть чему поучиться в смысле сохранности фондов?

          — В общем-то, во всем мире до сознания властей, как я уже говорил, все еще не дошло в полной мере понимание, что такое библиотека.

          — Надеюсь, все же есть исключения?

          — Исключения, конечно же, есть. Я уже говорил выше об американских вакуумных камерах, но и у них нет особых гарантий ни против пожаров, ни против воровства. Например, я на спор, пройдя систему контроля, незаметно вынес журнал из одной из самых охраняемых библиотек в США, а затем, конечно, вернул его сотруднику.

          — То есть пока петух не клюнет, мужик не перекрестится. Но, надо полагать, после пожара вам удалось расшевелить «мужика», в нашем смысле властные структуры, и улучшить хотя бы противопожарное оборудование?

          — Сражались за каждую пядь. Сейчас можно с уверенностью сказать, что в этом смысле, я имею в виду безопасность, многое нам удалось изменить к лучшему. Работает автоматическая система пожаротушения. Причем она работает дифференцированно. Введена система оповещения. Оборудован пультовый центр, откуда я могу просмотреть все объекты Библиотеки. На экране вижу, что происходит в хранилищах, в отделе рукописной книги, в секторе картографии и других подразделениях. Никто не подозревает при этом, что я наблюдаю. С персоналом и читателями ведется работа. Оборудована система охраны территории. И все же этого недостаточно, чтобы обрести покой.

          Я сейчас очень опасаюсь наших торжественных мероприятий в связи с 300-летием Петербурга, потому что место, где расположена Библиотека, — бойкое. К сожалению, этот вопрос местную власть пока не тревожит.

          — Можно представить! И Вас нетрудно понять, ведь каких трудов только для Вас лично стоило восстановление здания, фондов.

          — Вспомнить страшно. Сделано все возможное и даже невозможное на первый взгляд, но можно сказать с удовлетворением, что фонд спасен. Мы выдаем пострадавшую литературу. Наиболее спрашиваемые экземпляры в первую очередь отдавали на реставрацию. Так мы определяли очередность сохранности фонда.

          Частично удалось восполнить утраченное в пожаре и за счет нашего большого обменно-резервного фонда, дублетных изданий.

          А вот иностранный фонд восстанавливается труднее. Например, из фонда Карла Максимовича Бэра погибло много ценных изданий. Он восстанавливается значительно медленнее. Издания дорогие. Их нужно приобретать, т. е. покупать или обменивать. Для этого требуются новые параграфы в нашем законодательстве, потому что сейчас нет этих разрешительных аспектов. В прошлом году нам удалось обменять один из многих имеющихся у нас экземпляров «Арифметики» Магницкого 1703 года на экземпляр математической работы Т. Веге, утраченный при пожаре. Но с каким трудом! Сначала надо было доказать, что изданий этого автора в России действительно больше нет. У нас нет права продавать, и тем более частному лицу, а только обменивать на равноценное издание. Речь может идти только о безвалютном обмене. Но попробуйте найти два равноценных антикварных издания! Потом надо было добиваться у своего же Российского Министерства культуры разрешения провести его через таможню. А чего стоило только оформление документов! Если бы я не натолкнулся на понимание людей, с которыми работал в таможне, в департаменте по сохранению культурных ценностей и других учреждениях, этот обмен не состоялся бы.

          Когда сталкиваешься со всем этим, руки опускаются. Складывается полное впечатление, что государство мало того, что плохо защищает свои собственные духовные ценности, но при утрате еще и препятствует восстановлению. Мне этого не понять. Парадокс.

          Непонятно, как при таком отношении к своему организму люди все же умудряются жить?

          — Валерий Павлович, а Вы-то сам как выживаете при всем этом? Десятичасовой рабочий день, постоянное нервное и физическое напряжение, плюс к этому общественная и творческая, научная работа, наверное, нередко приходится участвовать во всевозможных заседаниях, систематическое чтение, статьи и монографии, книги, автором которых Вы являетесь, бесконечные командировки... Но в сутках-то только 24 часа. А тут еще пожар, лечение, восстановление фонда, налаживание ритма работы учреждения да и своего собственного, ведь трагедия, надо полагать, и на ритме Вашей жизни отразилась? Как при такой нагрузке удается сохранять такую великолепную память и физическую форму? Откройте тайну, может быть, Вы живете в другом, неведомом нам, временном измерении и имеете доступ к тайному источнику энергии?

          — Насчет времени — живу в обычном измерении, но в режиме строгой самодисциплины и собранности. А все остальное прилагается.

          — А здоровье?

          — То, что касается здоровья: вот уже 40 лет каждое утро я бегаю. Причем бегаю в спортивных шортах круглый год в любую погоду. Марианна Баконина, которой я недавно дал интервью по телевидению, назвала это экстремальным джоггингом.

          — И в дождь, и в морозы?

          — Стараюсь ни дня не пропустить.

          — И сколько это по времени?

          — Бегаю минут 40 каждое утро. Так что за год пробегаю 1600-1800 километров. В Сосновском парке меня знают и дети, потому что школа неподалеку, и хозяева собак, с которыми выходят по утрам на прогулку, и их питомцы.

          — Это и есть Ваш неведомый источник энергии? А выглядит так, как простое издевательство над собой!

          — Когда начинаешь, все трудно. Но такой бег помог мне прекрасно узнать свой организм. Если случается заболеть, он сразу сигналит, и я знаю, почему это произошло и как быстрее вылечиться. Потом стараюсь ошибок не повторять. Я о нем забочусь, а он обо мне. Вот и весь секрет.

          — Наверное, у Вас очень сильный характер. Железная воля?

          — Не требуется ни сказочная сила, ни несгибаемая воля. Требуется намерение, свой свободный выбор быть больным или здоровым. Осознание, что тебе действительно надо.

          Теперь я на собственном опыте убедился, что человеческий организм имеет огромные резервы, сконструирован поистине гениально, но мы порой к нему относимся варварски и даже не пытаемся его понять. В большинстве своем люди — эксплуататоры своего собственного организма.

          Я был хилым с детства. Родился-то во время войны. А сейчас этого о себе не скажу.

          То, что знаешь с детства, — знаешь на всю жизнь

          — Валерий Павлович, не ошибусь, если скажу, что Вы не мечтали с детства заниматься библиотечной деятельностью, и все же, как пришли к решению выбрать такой род деятельности для себя? Считается ведь, что для мужчины библиотечная работа не слишком престижное занятие.

          — Насчет престижности… О престижности не думал и не думаю. Для меня важнее интерес к делу, увлеченность.

          Что касается выбора профессии, бог подтолкнул, теперь я думаю так. Отец мой был военным, и наша семья переехала на Западную Украину в небольшой, но известный всему миру городок Почаев с прекрасной Свято-Успенской Лаврой. Бабушка водила меня в Лавру. Религиозные таинства, проповеди как-то входили в плоть и кровь, формировали некую основу нравственности. Уверен, что нравственность — основа чего-то очень важного. Может быть, души, может быть, духовности. Поэтому я всегда сердцем принимал духовные заветы. Я понимал, что это помогает человеку. Да и школа была на территории Лавры.

          Там же, в Почаеве, формировалось мое мироощущение. Лавра была православная. Она до сих пор принадлежит Московской патриархии. Вольно или невольно она влияла на умы. В то же время там переплелись украинская, польская, румынская, молдавская, прибалтийская, белорусская и русская культуры. Учился я в украинской школе. Одновременно приходилось говорить на двух языках. Все это расширяло сознание. Поэтому я в принципе не приемлю шовинизм как таковой.

          Тогда же пристрастился к чтению и обрел вкус к хорошей литературе. Во Львове поступил в музыкальное училище. Играл неплохо на баяне, на фортепиано, и до сих пор играю.

          Я играл даже с оркестром. В 50-е годы было время живой музыки. Создавались квартеты, квинтеты. Мы играли на танцах. Одевались по тем временам стильно — в клетчатую рубашку, носки красили в тон ей. Тогда много было фильмов — мюзиклов, как теперь говорят. Только услышим новую мелодию, на следующий день играем ее уже на танцах.

          В армию, а служил я в Тбилиси, меня призвали из музыкального училища. Тогда были такие времена, что разрешалось тем, кто хорошо служил, ходить на подготовительные курсы для поступления в институт. Я воспользовался этим, чтобы три раза в неделю еще бывать в оперном театре им. З. Палиашвили. Военнослужащим вход был бесплатный. Я видел А. Хачатуряна, В. Чабукиани… Ну что я рассказываю?! Это вообще была фантастика!

          Наш полк стоял в армянском поселке. Отношение населения к нам было прекрасное. Вообще люди тогда были открытые, добросердечные. Может быть, еще и потому, что у молодежи в то время была сильная нравственная основа, тогда нравственные качества ценились, были востребованы обществом.

          Мы верили в справедливость, благородство, мечтали. Я тогда, как многие мои ровесники, был романтиком. И сейчас верю, что искусство, красота и любовь способны спасти мир. Много читал. Помню, с каким нетерпением ждал в школе полгода, пока подойдет моя очередь на чтение сочинений Майн Рида, тогда выходил шеститомник. Нужно было успеть записаться, попасть в первую десятку, когда проходили перерегистрации. Это было очень важно.

          Из армии я вышел уже младшим сержантом. Мне было 23 года. Для музыки — староват, к тому же женат. Семью надо было как-то содержать. Жилье снимать. Профессия была просто необходима. И все же хотелось быть поближе к музыке, к литературе. Поэтому выбрал Ленинградский институт культуры. На библиотечный факультет уже практически поступил, но, когда одна абитуриентка попросила ей аккомпанировать на вступительных экзаменах, меня чуть не перетянули на факультет культпросветработы.

          — Но Вы выбрали твердо — библиотечный! Почему?

          — Ну, а какой еще с моими-то гуманитарными наклонностями? Музыка отпадала, история и журналистика тоже: там много политики, а мне хотелось быть свободным и в мыслях, и в делах. Вот и нашел себе такую нишу. Со временем библиотечное дело увлекло и захватило. Я осознал, какое это сокровище — книги. Знания — это истинное сокровище общечеловеческой значимости. Оно делает человека Человеком. Правда, я понимал, что не все сокурсники, а потом и коллеги разделяли мои мысли. Ну, а в Академии, как я уже говорил, к Библиотеке отношение прикладное.

          — Как к прислуге. А в России, напомнил Сережа, место прислуги на сундуке. Спит, где придется, как говорят, что бог дал. А сундук обычно ставят в укромном уголке. Так и наши библиотеки стоят порой в укромном уголке социума, никто из хозяев их и не замечает, пока нужда не придет взять из сундука нужную вещь.

          — К сожалению, в нашем мире пока участь многих библиотек такая, а жаль. Остается надеяться, что все же придет время…
(БАН, весна 2003 г.)

          Таким я увидела Валерия Павловича в 2003 году. За 9 лет он успел столько сделать в своей области, что библиотечное дело поставил в один ряд с фундаментальной наукой и за это, на мой взгляд, вполне заслуживает звания Творца. Судите сами.

В начало                              Продолжение

 

Добавить комментарий Сообщение модератору


Защитный код
Обновить