Светлана Игоревна Бестужева-Лада
18.10.2014 г.

  На главную раздела "Рассказы, новеллы, очерки"


          Количество неизбежно перешло в качество: доведенный до крайности, Пушкин вызвал на дуэль первого, кто подвернулся в этот момент под руку: Дантеса. История, предшествовавшая вызову, известна во всех деталях, нет смысла ее повторять. Увы, Дантес был блондином и ездил на белом коне. Пророчество гадалки сбылось.

          Дантес позже пытался заявить в свое оправдание, что он, во-первых, ни в коем случае не желал убивать родственника, целился в ноги, но «пистолет отдал» (между прочим, распространенный случай в те времена) и пуля ранила Пушкина в живот. Затем выстрелил раненый Пушкин и, увидев, что противник упал, громко крикнул:

          — Браво!

          Потом выяснилось, что Дантес был ранен не в грудь, а в руку. Потом — на смертном одре — Пушкин простил своего убийцу, то есть поступил как истинный смиренный христианин. Потом он наказал рыдающей жене «год носить траур, а потом идти замуж». И умер…

          Только перед лицом неотвратимой смерти поэт повел себя как взрослый и разумный человек — пожалуй, впервые в жизни. Гениальность гениальностью, но и характер тоже нельзя сбрасывать со счетов.

          Так что дуэль на Черной Речке не была фатальной случайностью. Как и дуэль в Пятигорске. Столь разные характеры обоих поэтов были, тем не менее, схожи в поисках конфликтов и способов их разрешения.

          Своеобразную «эстафету» передал своему пациенту Лермонтову лейб-медик Николай Арендт, рассказав ему утром 29 января 1837 года о последних часах жизни его кумира — Пушкина. Арендт провел достаточно времени у постели умирающего поэта, чтобы его рассказ воспламенил воображение молодого стихотворца и заставил его схватиться за перо.

          Кстати, о троне, который так гневно обличал Лермонтов в своем творении. Николай I много раз прилюдно называл Пушкина «умнейшим человеком России», разрешил ему использовать для работы секретные архивы, не раз помогал материально, наконец, уплатил все его долги, а это — 45000 рублей, сумма по тем временам колоссальная. Назначил пенсию жене и детям поэта, а виновника смерти Пушкина немедленно выслал из России. Посадил бы в крепость, да Дантес был иностранным подданным.

          Императора обвиняли в том, что он «допустил дуэль», но те же самые претензии можно предъявлять и ко всем друзьям Пушкина, в том числе, и самым близким. К тому же это неправда: Николай I отдал приказ шефу жандармов воспрепятствовать поединку, но тот не успел.

          «Свободы, гения и славы палачи…»? Ну-ну.

          * * *

          В отличие от Пушкина, Лермонтов был весьма далек от царского двора, никогда не имел никакого придворного чина и не писал оскорбительных эпиграмм случайным людям, но высокомерные насмешки и дерзости позволял себе частенько. Так что характер у юного поэта тоже оставлял желать лучшего.

          В семнадцать лет он остался круглым сиротой, матери вообще не помнил. Одна из родственниц Михаила Юрьевича писала ему в то время:

          «…к несчастью, я вас знаю слишком хорошо, чтобы быть спокойной, я знаю, что вы способны резаться с первым встречным из-за первой глупости — фи! Это стыд; вы никогда не будете счастливы с таким отвратительным характером».

          Когда хотел, Лермонтов мог быть общительным и веселым, но чаще он был замкнутым, желчным, язвительным и мрачно-задумчивым. Один из современников оставил нам такое его описание:

          «…во всей его внешности было что-то зловещее и трагическое. Какой-то недоброй и сумрачной силой, задумчивой презрительностью и страстью веяло от его смуглого лица, от его больших и недвижно-темных глаз».

          А. Е. Баратынский, который познакомился с поэтом перед самой его гибелью, писал жене:

          «…человек, без сомнения, с большим талантом, но мне морально не понравился. Что-то нерадушное, холодное».

          Не доучившись в Московском университете, он попытался перевестись в университет Петербурга, но этого так и не произошло. Волей или неволей, Лермонтов поступил в школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров, а после ее окончания в звании корнета был зачислен в лейб-гвардии Гусарский полк. Два с лишним года, ничем особенно не выделяясь, Михаил нес военную службу в Петербурге. А потом погиб на дуэли Пушкин, и автор стихотворения «На смерть поэта» мгновенно стал героем дня.

          И тут сам по себе напрашивается вопрос: не будь дуэли на Черной Речке, стал ли бы Лермонтов знаменитым поэтом? Заметил ли бы кто-нибудь в России его собственную гибель на дуэли три года спустя?

          «Высочайшая реакция» на стихотворение последовала немедленно: Лермонтов был отправлен в действующую армию на Кавказ прапорщиком. Но меньше, чем через год, ему разрешили вернуться, а в декабре 1839 года после нескольких высочайших поощрений(!) произвели в поручики. Своеобразное, надо сказать, наказание за дерзость, сильно напоминающее «ссылки» Пушкина по тем же причинам.

          Очень грустно развенчивать еще одну легенду о великом поэте, но в этот неполный год Лермонтов на Кавказе не столько служил, сколько «проходил лечение» в Пятигорске и Кисловодске, сильно простудившись по дороге из Петербурга на Кавказ. Благо средства позволяли проводить время на целебных водах в окружении блестящего общества. А когда это общество наскучило — пришло дозволение вернуться в столицу.

          Ходили слухи, что большой почитательницей творчества Лермонтова была императрица Александра Федоровна, которая и заступалась за него бесконечно перед августейшим супругом. Очень может быть, потому что наказание, которое понес поэт, совершенно не соответствует его проступку. За призыв к свержению трона можно было угодить в Сибирь лет эдак на десять.

          Поэт отблагодарил свою высокую покровительницу по-своему: на новогоднем бале-маскараде позволил себе дерзкую выходку против императрицы и ее придворной дамы. Он «не узнал» высокую персону и обошелся с ней едва ли не как с дамой полусвета. Так нарушать этикет не дозволялось никому.

          Удивительно, но Лермонтову это сошло с рук — опять совпадение с Пушкиным. Правда, император резко к нему охладел, но никаких мер не принял. Поэт по-прежнему посещал великосветские гостиные, писал стихи, публиковал их, в свойственной ему язвительно-мрачной манере волочился за хорошенькими женщинами…

          Собственно, можно об этом и не рассказывать, достаточно перечитать повесть Лермонтова «Герой нашего времени». Автор себе нисколько не польстил, во всяком случае, симпатии его лирический герой мог вызвать только у экзальтированных барышень.

          В одной из таких гостиных, у графини де Лаваль, два месяца спустя после происшествия на балу-маскараде, произошла ссора Лермонтова с Эрнестом де Барантом, сыном французского посланника в России. Де Барант обвинил Лермонтова в том, что он дурно отозвался о нем в беседе с одной знакомой им обоим особой и что он занимается распространением сплетен.

          — Ваше поведение смешно и дерзко, господин де Барант, — холодно отозвался Лермонтов.

          — Во Франции я бы знал, как обойтись с вами после таких слов! — вскипел де Барант.

          — С чего вы взяли, что в России иные понятия о чести и что мы позволяем себя оскорблять? — отпарировал Лермонтов.

          — Сударь, вы мне ответите за эти слова!

          — С превеликим удовольствием.

          — Я вас вызываю!

          — Выбор оружия за вами.

          Француз выбрал шпаги, но затем было решено драться на них до первой крови, а затем стреляться. Дуэль произошла 18 февраля 1840 года в полдень за Черной Речкой(!).

          Только чудом жизнь Лермонтова не оборвалась, иначе можно себе представить, как это подали бы «патриоты»: французы злонамеренно и безнаказанно убивают цвет русской поэзии!

          Увы, Лермонтов был весьма неважным фехтовальщиком (в отличие, кстати, от Пушкина). При первом же выпаде клинок его шпаги переломился, а искусно владевший этим оружием де Барант поскользнулся и лишь слегка задел грудь своего противника по касательной.

          С пистолетами вышло не лучше. Стрелявший первым де Барант промахнулся, а Лермонтов выстрелил в воздух. Чем дело и завершилось… казалось бы. Противники пожали друг другу руки и вполне мирно разъехались.

          Надо сказать, что Николай I вообще относился к дуэлям с отвращением. Как только о поединке стало известно, Лермонтов был арестован и посажен в Арсенальную гауптвахту. Де Барант вскоре покинул Россию и вернулся во Францию. А Лермонтов вторично отправился в ссылку на Кавказ. Чин поручика ему сохранили, но определили в действующую армию.

          Лермонтов оказался храбрым офицером, командование представляло его к золотой сабле, дважды — к ордену, но Николай I все представления отклонил. По-видимому, считал, что поэт еще не до конца искупил свою вину, а может быть, просто не мог справиться с личной неприязнью. В конце концов, император был только человеком и ничто человеческое не было ему чуждо.

          Одно только очевидно: не было никакого высочайшего повеления «организовать» очередную дуэль, чтобы погубить поэта. Не было никакого «второго стрелка в кустах», как бы ни старались это доказать некоторые биографы Лермонтова, чрезмерно увлекавшиеся криминалистикой. Был молодой человек с очень непростым характером, тяжело переживавший отказ государя признать его военные заслуги. И из-за этого цеплявшегося к самому ничтожному поводу для выплеска своего недовольства. Не было бы Мартынова — подвернулся бы другой, вопрос времени.

          Немногие его друзья предвидели это. 20 мая 1840 года А. С. Хомяков пророчески писал Н. М. Языкову:

          «А вот еще жалко: Лермонтов отправлен на Кавказ за дуэль. Боюсь, не убили бы. Ведь пуля дура, а он с истинным талантом и как поэт, и как прозатор».

          Тем не менее, в январе следующего года Лермонтову удалось выхлопотать себе трехмесячный отпуск и разрешение провести его в Петербурге. Казалось бы, гроза прошла стороной: в столице образованные люди зачитывались «Героем нашего времени», весь тираж повести был почти мгновенно раскуплен, дамы и девицы упивались стихотворениями «русского Байрона»…

          Графиня Ростопчина впоследствии вспоминала:

          «Три-четыре месяца, проведенные тогда Лермонтовым в столице, были, как полагаю, самые счастливые и самые блестящие в его жизни. Отлично принятый в свете, любимый и балованный в кругу близких, он утром сочинял какие-нибудь прелестные стихи и приходил к нам читать их вечером. Веселое расположение духа проснулось в нем опять в этой дружественной обстановке; он придумывал какую-нибудь шутку или шалость, и мы проводили целые часы в веселом смехе, благодаря его неисчерпаемой веселости».

          Лермонтов, окончательно решившийся покончить с военной службой и заняться изданием журнала, подал «на высочайшее имя» прошение об отставке. Вдохновляло его и то, что отпуск продлили еще на месяц: он полагал, что коли дают отсрочку, так и отставку примут. А чтобы окончательно убедиться в своем безоблачном будущем, отправился… к той же гадалке, которая предсказала Пушкину «смерть от белого человека».

          Задав ей вопрос, останется ли он в Петербурге, Лермонтов услышал:

          — В Петербурге тебе вообще больше не бывать, не бывать и отставке от службы, а ожидает тебя другая отставка, после коей уж ни о чем просить не станешь.

          И буквально на следующий день пришло предписание о возвращении на Кавказ.         

В начало                               Продолжение
 

Добавить комментарий Сообщение модератору


Защитный код
Обновить