15.08.2011 г.

  На главную раздела "Экология сознания"



Прошлое, настоящее, будущее — как все относительно…


          Я снова оказалась в том времени, когда могла забираться на самый верх и рассматривать фрески. Мой двоюродный брат Борис, который и сейчас живет в Костроме, сын маминой сестры, моей любимой тети Нади, увлек меня фотографией. В те времена я просто не расставалась с фотоаппаратом. И, естественно, фотографировала фрески, их фрагменты до реставрации и после реставрации. К сожалению, цветная фотография была тогда еще недоступна.

          Помню, как однажды я так увлеклась, что даже не заметила, как подошел Алик. Я обрадовалась, потому что заметила странные линии на фреске и теперь могла получить разъяснение. Множество линий на фресках было едва заметно, но, если присмотреться, можно было увидеть некий чертеж.

          — Что это? — спросила я.

          И Алик рассказал мне, что артель живописцев-монументалистов, с которой Гурий Никитин расписывал собор, включала в себя графиков, рисовальщиков и живописцев.

          — Понимаешь, — говорил он, — ведь изографы имели дело с мокрой штукатуркой, и надо было успеть «разрисовать» весь объем нанесенной фактуры, пока она не высохла. Поэтому артель представляла собой слаженный коллектив. Сначала работали графики. Они расчерчивали мокрую штукатурку специальными чертежами, которые определяли расположение фигур, согласно существующему геометрическому канону. За ними шли рисовальщики. Они рисовали по этим чертежам все, что на фреске должно быть изображено. И затем шли живописцы, которые расписали фреску красками. Краску тоже надо было успеть нанести, пока штукатурка не успела высохнуть, чтобы она вошла как можно глубже. Только тогда можно было не сомневаться, что яркость красок «не померкнет в лете».

          Мы с Аликом стояли перед фреской «Уверение Фомы неверующего». Фреска была уже отреставрирована, и я сокрушалась, что не могу сделать цветные фотографии. Это была замечательная, высокохудожественная картина. Вся фреска, казалось, была озарена светом. И этот мягкий розово-золотистый свет исходил из центра от Христа, изображенного в развевающемся на ветру хитоне.

          Его одухотворенное лицо, сияющие ярко-синие глаза, вся его одежда были озарены мягким розовым светом, какой бывает на восходе солнца. И невозможно было понять, где находится источник света: перед Иисусом, за ним или внутри него самого! Это свечение озаряло лица всех изображенных справа и слева от Христа людей, глаза которых лучились, а яркие краски разноцветных одежд придавали фреске радостный праздничный колорит. Как будто бы художник говорил, что ночь ушла, тьма рассеялась при восходе Солнца Истины. И эта истина Учителя с восторгом принята, ведь Вера — это свет, рассеивающий тьму сомнений.

          Но взгляды всех направлены в ту точку, куда устремлены глаза Христа, — к его руке, удерживающей Фому Неверующего. Ноги Фомы согнуты, а лицо развернуто вверх, но не озарено солнечным светом Веры. Светятся лишь кончики волос на его непокрытой голове. В глазах Христа читаются глубокая грусть и состраданье.

          — И все же трудно в это поверить, — сказала я.

          — Во что? – Алик взглянул на меня с удивлением.

          — Ну, в то, что здесь работала артель. И это все писалось по канонам, в какой-то степени, автоматически. Такие живые образы, такая пластика, такие лица, эффект света и тени, передающий главную мысль сюжета. И свет, идущий от картины в храм… Искусство, с которым живописцу удалось создать этот удивительный эффект свечения и передать через него стремленье к Вере. Невозможно поверить, что фреска создана артелью, а не единым мастером. Мне кажется, ее писал один художник в порыве наивысшего вдохновения.

О Вере


          — Так и было. Ведь вся артель была едина в чувстве. Изографы глубинно верили в Бога. Они писали лики самого Бога и Святых. Они писали о деяниях Бога, то есть запредельном для понимая ума. Почувствуй это, осознай. Артель была единой душой, озаренной Верой в Божественный промысел… Бог видит все. Они ему служили, рассказывая людям о его благих деяниях.

          — Наверное, — вполголоса сказала я, чтобы не нарушать тишины, — но нам этого состояния, наверное, теперь уже не испытать.

          — Какого?

          — Пребывания в этой Вере.

          — Вера — открывает вдохновение, ведет к нему. А вдохновенье — было, есть и будет. Оно приходит в процессе творчества во все времена, к каждому, кто творит с любовью…

          — В нас нет той Веры. Души моих сверстников не были допущены к ней.

          — Душа свободна. Ей разрешение не требуется. Вера — ее опора и мощь. Каждый во что-то верит. Человек без Веры — словно дерево без корней. И каждому воздается по Вере его.

          — Воздается?! — удивилась я. — Выходит, им, этим живописцам, дан был талант по Вере их?

          Алик посмотрел на меня и улыбнулся.

          — Талант с верой работает ярче и приносит человеку удовлетворение в процессе созидания и больше удовольствия от того, что получается. Но таланты есть в каждом человеке, их заложила природа, чтобы человек исполнил свое предназначение, стал творцом, потому что таковым и создан. Талантов у человека много, но только в том, что ему интересно, что он делает с любовью, то есть с увлечением, проявляется талант.

          И мы стали подниматься по узкой шаткой лесенке выше. Он шел впереди и, обернувшись, сказал:

          — Не потеряй, не оброни в пути свое сокровище. На дорогах Жизни всякое случается. Понятно?

          — Не очень, — призналась я.

          — Ничего, со временем поймешь, — успокоил он.

          Когда мы удобно уселись на уже потемневших от времени досках, чтобы лучше рассмотреть центральный купол изнутри, я неуверенно спросила, во что верит он.

          — Серьезный вопрос. Наверное, каждый человек, которому не все равно, как он живет, размышляет об этом. Я верю в Генеральный Промысел Жизни, или, как его называют иначе, в Великий Божественный Промысел. Верю в его здравый смысл; верю, что когда-нибудь человек научится жить в соответствии с ним; верю, что наступят времена, когда каждый человек осознает свою принадлежность к единому человечеству планеты и наконец поверит, что его личное благо зависит от блага всех людей и целиком — планеты. Я верю, что люди будут доверять друг другу. А как иначе жить? Мы все — единая человеческая семья, единый человеческий род, живущий в роскошном доме, он каждому дается на время жизни. Он всех — и он ничей. Скажи, кому принадлежит планета? Чья собственность Земля? Чья собственность Солнце? Нам все дается во временное пользование. И то, что мы имеем, нам должно передать потомкам. В изначальном виде. Мы получили Землю-сад. И если наши предки его сгубили, то нам его восстанавливать его. Ты понимаешь, о чем я говорю? Я реставратор. Я возвращаю красоте первоначальный вид. Надеюсь, ты увидишь Троицкий собор во всем его первоначальном великолепии.

          — А ты?

          — Хочу увидеть. Я надеюсь, что, когда люди поверят в это, жизнь на Земле может быть другой. Они перепишут историю войн на историю мира. И так, по Вере своей, и будут жить. Как каждому Человеку, так и Человечеству воздается по Вере.

          — Ну а пока все верят в ужасный конец света. Верят, что жизнь становится все хуже. Но мне кажется, это не так. Ведь моя бабушка пережила войны, голод, разруху, созданные людьми же, а мы живем в мире, ты восстанавливаешь то, что разрушено людьми, для людей, чтобы они тоже увидели прекрасные фрески. Задумались о Высоком. О Красоте, о Мире, о Счастье, которое не может человек испытать без Любви к Жизни. Но Библия пугает апокалипсисом. Мне дедушка читал про апокалипсис, когда я еще даже в школу не ходила. Но если впереди ужасы, к чему стремиться человеку?

          — К светлому, доброму, прекрасному! К чему же еще? Конец света — это ошибка восприятия. Апокалипсис наступит, если человек так и не поверит, что личное благо напрямую зависит от общего. Если человек будет думать только о своем благе и не позаботится о благе той, кто дает ему жизнь и все для жизни, то есть о Земле, вот тогда человек «отрубит сук, на котором сидит» и тогда непременно упадет с дерева Жизни. Сидеть будет не на чем. Человеку в этом случае действительно воздастся по вере его. Потому что Вера будет руководить его действиями.

          — Мне кажется, — сказала я, — не все воздается человеку по вере его. Например, я верю, что границы и деньги — это пережиток. Деньги и границы от этого не исчезают? А я хочу путешествовать, но осуществить это мне мешают границы и отсутствие денег.

          — Но ведь ты не веришь в то, что деньги и границы сами собой исчезнут. Ты ведь веришь, что для этого нужно создать причины. Ты веришь, что такие причины можно создать?

          — Может быть, коммунизм и будет когда-нибудь построен, но думаю, что это время за пределами, как ты говоришь, восприятия. То есть за пределами моей реальности. Выходит, что границы и деньги не исчезнут в досягаемом будущем.

          — То есть на самом деле ты веришь только в то, что они пережиток. И ты права. Конечно, границы, как крепостные стены, обороняют людей друг от друга. Их воздвиг страх человека друг перед другом. Значит, если уйдет страх, рассыплются границы. Они будут не нужны. Точно так же, как звери метили свою территорию, не пускали на нее чужака, так и люди метят свою территорию границами и так же не пускают чужака. Границы — это атавизм восприятия, как хвост. Хвост отвалился, а границы — нет. Есть же заповеди: «не убий», «не укради». Им больше тысячи лет. А человек как кот, который «слушает, да ест». Убивает и грабит. Человек не верит в эти заповеди. Он верит в убийство и воровство. Вот и воздается ему по вере его — «история войн». Потому что, несмотря на заповеди, он убивает и грабит. Войны — это и есть убийство и грабеж чужого. Один человек может быть воспитан в нормах базовой нравственности. Он не возьмет чужого, не убьет ближнего. Но если одна группа людей (армия) идет против другой группы (армии другой страны), то на чужой, завоеванной территории можно убивать и грабить. А почему? Ведь Закон Природы запрещает убивать и грабить. Не важно, один это человек или целая армия людей. Базовая нравственность работает безусловно. То есть если есть запрет на убийство, на воровство, то он не нарушается ни при каких условиях. Вера — безусловна. Ты или веришь, или нет. Вот тебе и воздается по твоей вере. Это очень непросто осознать.

          — Но мы грабим пчел, отбираем у них мед. Убиваем животных для пищи.

          — Вообще-то пчел специально для этого разводят. Для них строят ульи, им во всем помогают, чтобы меда было больше, чем им требуется. Окультуренные пчелы — производители меда. Человек им создает условия, а они производят для него мед — ценный продукт питания. То же самое с разведением скота. А вот когда человек отбирает мед у лесных пчел, убивает лесных, диких зверей промышленным способом, то это грабеж и убийство, потому что нарушает равновесие в природе. Ты веришь в это? Что границы, грабеж и убийство — это взаимосвязано? Что все это страх?

          — Конечно. Только я не верю, что людям этот страх удастся победить.

          — Да, поверить в это непросто. В этом-то все и дело. Есть еще один момент. Положим, ты веришь, что деньги и границы — пережиток. Но ведь это ты веришь. Деньги и границы верить не могут. Если бы они могли и поверили, что они пережиток, то исчезли бы. Другое дело, если ты веришь, что они есть. А ты в это веришь. И они есть.

          — А если я верю, что в моей жизни будут путешествия?

          — Ничего не получится. Можно верить только в то, что есть. Чтобы поверить, надо создать условия. Но ты имеешь полное право верить, что путешествия в твоей жизни уже есть. Мы же сейчас с тобой путешествуем. Мы с тобой только что были во времени, когда расписывался собор. Но живем во времени, когда он реставрируется. Понимаешь? Но если путешествия уже есть, то значит и будут, если пожелаешь. Главное — поверить, что это с тобой уже происходит. Надо отметить этот момент. Зафиксировать в сознании, что это есть. И поверить, что это возможно. Я, например, верю, что в твоей жизни обязательно будут путешествия. Крупные. Удивительные. Важно, чтобы ты в это поверила и тогда…

          — Мне воздастся по вере моей, — и мы весело расхохотались.

          А потом сказал серьезно:

          — Кто верит, тот получает, но, к сожалению, не все так однозначно. Жизнь — это не схема. Существует даже в вопросе веры множество тонкостей. Вот, к примеру, ты не можешь верить, что индюк станет человеком — это он должен в это поверить. Ты можешь верить, что твоим мужем будет только очень хороший и любимый тобою человек. Тогда тебе надо еще понять, что в твоем представлении «хороший» и что значит для тебя «любить». Если для тебя любить — значит вцепиться в человека, привязать его к себе и шагу без себя не дать ступить, тогда тебе будет дан в мужья человек, склонный к зависимости, со слабой волей. Тогда ты должна знать, что он не сможет реализовать себя, то есть свои таланты, потому что не будет стремиться реализовать свои стремления и интересы, но будет идти на поводу у твоих. Может быть, это будет добрый человек, воспитанный, но вряд ли он будет вызывать твое восхищение и давать тебе вдохновение в общении с собой. Потому что зависимый человек рано или поздно потеряет себя, растратит себя на исполнение чужих просьб и требований, потеряет свой интерес, свои цели, не сможет реализовать себя самого, то есть выявить и проявить свои таланты. Ты будешь видеть его бесталанным. Как человек он исчезнет для тебя. Кого же тогда любить, если человек потеряется? Кто же останется с тобой? В детстве родители часто говорят ребенку, если он не будет слушаться, то они не будут его любить. И этот постулат руководит многими. Но если взрослый человек будет послушен, то он непременно себя потеряет.

          Пойми, тот, кто управляется извне, то есть исполняет не свое, а чужое, то есть твое, «хочу» и «надо», в какой-то степени — управляемый биоробот, но не Человек со Свободной Волей, носитель Разума. Спроси себя, можешь ли ты любить робота? Или ты все же веришь, что твоим спутником по жизни будет Человек? Но если ты станешь зависимой, то вряд ли будешь любимой. Твой партнер тоже может полюбить только Человека, но не послушного, зависимого от управления робота.

          От такого разворота восприятия я тогда буквально остолбенела. Онемела. С этой точки зрения я никогда не смотрела на любовь. Мы попрощались, и я пошла к Волге. Я просидела, слушая плеск ее вод, до вечера. Это был хороший урок, который заставил меня многое пересмотреть в своей картине мира.

          Потом, в разные времена моей жизни, сталкиваясь с разными проблемами и получая тот или иной результат при их решении, я снова и снова обращалась к вопросу Веры. И приходила каждый раз к одному и тому же выводу, что все, что получалось в результате, напрямую было связано с тем, во что я верила. То есть все сводилось к вопросу моей Веры. И я не могла не задуматься серьезно, откуда берется Вера человека. Что ее формирует?

          Я часто об этом думала, но, как бы ни строился ход моих рассуждений, вывод был один и тот же: Веру человека формирует его Картина Мира. Ну а как же складывается она сама, то есть картина мира? Ответ мне показался парадоксальным: да Вера ее и создает. Невозможно понять, что первично, а что вторично.

          Понятно, что картина мира человека формируется на основе того, что он знает. Знает — значит умеет. А умеет — только если верит, что это так. Если человек знает, что это «хорошо», а это «плохо», что «порядочно», что «не порядочно», но поступает плохо и не порядочно, то, значит, эти понятия еще не вошли в его Картину Мира и существуют вне ее. И человек еще не верит, что это действительно так. Когда человек верит, что это так, а не иначе, то и поступает так. А это и есть его картина мира. Когда он поступает по Вере Своей, то создает причины для определенного результата. Вот и получается, если причины создают результат, то человеку воздается по вере его.

          Я часто возвращалась к вопросу границ. По каким причинам может рассеяться страх людей друг перед другом? Я понимала, что такие условия теоретически создать можно, если знать, какие это должны быть причины и как конкретно можно их создать.

          Положим, я в это поверю. Но поверю ли, что могу эти причины сама создать? Вряд ли. Потому что верю, на основании имеющегося у меня опыта, что это от меня не зависит. Значит, я на самом деле верю, что границы существуют и не зависят от того, как я к ним отношусь. Они не исчезнут от того, что я считаю их пережитком. Пусть тысячи, миллионы людей будут считать их пережитком, но, если не будут созданы причины для их ликвидации, они останутся. Но стоит людям поверить, что они пережиток, то есть согласиться с этим и принять идею, как Веру, то есть сделать, создать условия для исчезновения границ, — то границы будут убраны и уйдут в прошлое, как пережиток. Границ не будет, при условии, что не возникнет противоборствующих этой идее сил или эти силы будут значительно слабее. Большинство людей верит, что границы — это объективный факт, который не зависит от веры каждого из них или желания. И потому большинство ничего не будет делать, чтобы повлиять на то, чтобы границы перестали существовать или хотя бы их стало меньше. И они будут существовать, пока не придет в мир другая Вера.

          Например, чтобы все люди планеты изначально верили, что нет причины для страха, что один человек другому не может причинить зла, и верили в это на основании своего личного опыта, а опыт, который бы опроверг эту уверенность, просто бы не существовал. Но «бы» в истории не существует. Есть только то, что есть. Это опыт веков. Вот ум и верит только в то, что есть. Кто знает, кто верит, как выйти из этого заколдованного круга, тот, без всякого сомнения, выйдет.

          Не всякая Вера ведет, куда надо. Иногда Вера играет с людьми в опасные игры.

          Если люди будут продолжать верить, что ресурсы планеты неисчерпаемы, если они будут продолжать засорять воды ядами, вырубать и сжигать леса, если будут верить, что единственный путь к безопасности — это армия — инструмент убийства, используемый для передела границ. Если человек продолжит верить, что богатство измеряется количеством денег и недвижимости, то апокалипсис неизбежен.

          Кстати, я читала, что Калипсо — это имя нимфы, с которой, не заметив времени, оставался в пещере Геракл, потому что он ничего не видел, кроме нее. Кстати, «калипсо» означает «задница». Ему все было до фени, или до калипсо. Выходит, когда все люди станут, выражаясь молодежным жаргоном, «пофигистами», наступит апокалипсис. Почему? Надо много денег — вырубим леса, а что будет потом — до калипсо. Озера Байкал, Титикака — мировые хранилища пресной, питьевой воды — сделаем судоходными, а что будет потом — до калипсо. Построим сотовые вышки, сделав в электромагнитном отношении города проблемными для жизни, и что будет потом — до калипсо. Выкачаем всю нефть, все полезные ископаемые, погубим флору и фауну, нарушим равновесие в природе, а что будет потом — до калипсо. Ну, вот и апокалипсис. Понять это — ничего нет проще.

          Но, если представим, что каждый человек планеты поверит, что самая большая ценность — это Жизнь, а богатство определяется богатством планеты, ее ресурсами, необходимыми для развития на ней жизни, — неизбежность апокалипсиса уйдет. И страх перед ним канет в Лету...

          Каждому понятно, что без границ не обойтись, пока люди видят только свой собственный дом и двор и свой собственный счет в банке. Без армии не обойтись, пока людей не покинет страх перед неизвестным, творящимся за чужим забором, пока они верят, что на единой планете живут «свои» и «чужие».

          Пока есть армии, не обойтись без войн. Пока есть войны, не обойтись без страха. Пока есть страх — не будет доверия между людьми. И все упирается в вопрос Веры, то есть, во что мы верим.

          А ведь бояться человеку надо только себя самого. Ведь это он сам — гомо сапиенс, Человек Разумный, надежда природы — создает причины для апокалипсиса на своей крохотной и хрупкой планете.

          И тогда никакая техника не поможет, ни деньги, ни собственность — не спасут. Спасет только одно — трансформация Веры.

В начало                               Продолжение
 

Добавить комментарий Сообщение модератору


Защитный код
Обновить