15.08.2011 г.

  На главную раздела "Экология сознания"





Глава 4

Ипатий — в моей жизни

          Ипатий я знаю хорошо. Мои детство и юность непосредственно связаны с реставрацией настенной живописи Троицкого собора. Этот музей древнерусского искусства, а прежде древняя крепость и духовная царская обитель, сыграл важную роль в становлении моей личности. Здесь я впервые обрела духовного Учители и первый духовный опыт, то есть в первый раз серьезно задумалась о своей жизни, о своем пути, предназначении, о Жизни и Смерти, о Человеке как носителе Разума. Но я даже не догадывалась, что в те времена закладывалась основа моего будущего мироощущения и мировоззрения. События жизни ткет «ткацкий станок времени», как говорят майя, естественно, то есть незаметно. Нам кажется, что все идет своим чередом, и мы не задумываемся о векторе направления их движения. Какая же сила управляет им?

          Для меня с Ипатьевским монастырем, в те времена — музеем, связаны великие обретения и утраты. И долгие годы табу на посещение его, которое я сама для себя поставила, не пускало меня переступить черту, ограниченную его крепостной стеной. Меня страшила тоска, с которой я боялась не справиться при возвращении в былое…

          Но рано или поздно приходит время для снятия табу.

Волнующее свидание

          В начале лета этого года я ехала в Кострому с намерением посетить Ипатьевский монастырь. Для этого я выбрала последний день пребывания в Костроме. Села на маршрутку — и вот я на месте, столь близком моему сердцу.

          Едва увидев крепостные стены, я почувствовала, что Ипатий стал другим, незнакомым. Его стены сверкали белизной, крыши корпусов и башен, казалось, только что покрашены зеленой краской, а купола Троицкого собора сверкали на солнце свежим золочением. Почему-то это придало мне силы, и я шагнула за черту моего многолетнего табу. И в этот самый миг, как во времена моего почти детского чистого восприятия, я ощутила, как глубина веков соприкоснулась с реальностью моего времени. Я услышала зов-приглашение — и вошла в свое прошлое.

          От роя воспоминаний закружилась голова. Я прикрыла глаза. И увидела знакомую картину: захламленный двор, обшарпанные стены, и только красные боярские палаты, выкрашенные недавно, нарушали общую картину… Теперь все изменилось.

          Казалось, я проскочила свою остановку.
          Разогнавшись, машина времени доставила меня в века обители духовной для царей. Здесь было чисто, тихо, все ухожено, красиво. Ни звука. Ни души. А я стою посередине монастырского двора в растерянности и восторге. Вот он, прекрасный Троицкий собор, в котором воплотилось великое искусство древних зодчих.

Звонница и фрагмент Троицкого собора. Ипатьевский монастырь

          В мгновение ока, не чувствуя от волнения ног, словно на крыльях, я влетела по знакомым ступеням. И оказалась в храме.
          Там было трое мужчин и с ними женщина-экскурсовод. И больше никого. Пока группа остановилась у фрески "Лествица Иоанна Лествичника", я пошла в молитвенный зал (фото в гл. «Троицкий собор»).

          Впервые я увидела центральное помещение собора без лесов и знаменитый резной иконостас целиком (см. фото в гл. «Троицкий собор»). Какая красота!

          Как жаль, что этого сейчас не видит Алик Кильдышев — искусствовед музея, мой друг, мой первый духовный наставник, жизнь которого оборвалась именно здесь. Не выдержали леса, провалились ветхие доски. И он разбился. Только со временем я осознала и смогла по достоинству оценить те сокровища, которые он передал мне. Просто подарил. И это поистине бесценный подарок.

          Я поняла из разговоров с ним, что духовность человека не связана исключительно с религией. Он может включить религиозную веру в ряд своих духовных ценностей, но понятие духовности, с тех пор, для меня значительно шире, чем просто религиозность. Это полет духа за пределы собственного «я», это ответственность за все свои деяния, за свои мысли и чувства. Это осознание ценности Жизни, что дает внутреннюю готовность думать и заботиться о благе не только для себя, но для всех людей планеты и благе для самой планеты. Словом, духовность — это истинная разумность, зрелость человеческой Души. Тогда, в юные годы, размышления об этом были результатом моих разговоров с Аликом о древнем искусстве изографов, о вере и о жизни вообще. И мой жизненный опыт со временем подтвердил значимость этих понятий и перевел их в категорию Веры: пока человек не примет Душой ценности Жизни вообще, счастья ему не видать. Потому что только осознание этого есть дверь, через которую в жизнь человека приходит его личное благо.

          В тот самый момент, когда я подумала об Алике Кильдышеве, вдруг возник столб сине-фиолетового света. Он спускался из купола. От неожиданности я невольно прикрыла глаза и улыбнулась пришедшей в голову мысли: «Уж не привет ли это от Алика из другого мира?» Через несколько минут это видение исчезло, а в молитвенный зал вошла экскурсовод со своей крохотной группой. Она продолжала свой рассказ об Ипатьевской художественной школе, об артели Гурия Никитина — создателях настенной живописи. То, что открылось перед их взором, видимо, привело в восторг. Защелкали фотоаппараты. Я подумала, что это, должно быть, высокопоставленная делегация и им позволили фотографировать. Я воспользовалась моментом и тоже сделала несколько снимков.

          Пока мужчины фотографировали иконостас, экскурсовод рассказывала его историю. Я прислушалась к ее рассказу. Она говорила об умельцах, которые топором вырезали деревянное кружево иконостаса, о технике нанесения на ажурное дерево позолоты, об иконах иконостаса и о последнем подарке Владимира Путина от москвичей — иконе Феодоровской Божьей Матери в дорогом окладе. И этот образ занял в иконостасе Троицкого собора подобающее ему место. Экскурсовод сказала, что поскольку Ипатий вновь стал действующим мужским монастырем, то здесь, в Троицком, идет служба, но лишь для служителей церкви. И только по большим праздникам бывают службы для прихожан.

Икона Феодоровской Божьей Матери в Ипатьевском монастыре
 Икона Феодоровской Божьей Матери в окладе,
преподнесенная Владимиром Путиным в дар от московских
предпринимателей Ипатьевскому монастырю.

          Наконец, группа ушла, оставив меня наедине со своими давними знакомыми. Я прекрасно помнила многие фрески Троицкого собора. Но теперь они были другими, ведь я их рассматривала не отдельно каждую, как это было раньше, с лесов, а в единой системе. Ведь фрески, как вы уже знаете, пишутся в определенной информационной последовательности. И вот теперь впервые увидела главное помещение собора полностью отреставрированным. Я долго любовалась этим великолепием, завороженная и восхищенная.

Соприкосновение с искусством


          Мое отрочество и юность так тесно связались с Ипатьевским монастырем потому, что моя мама работала в художественном училище.

          Каждый год перед весенними экзаменами она брала меня с собой на пленэры, когда студенты выезжали на природу, где они писали курсовые работы. Каждый вечер шли обсуждения картин или литературных произведений, разговоры об искусстве, о новых веяниях в технике накладывания красок, о тонах и полутонах, о знаменитых художниках и их картинах. Как мне все это нравилось! Но особенно я любила, когда мама брала меня с собой в Ипатьевский монастырь на практику студентов, будущих реставраторов. Она проходила обычно летом после экзаменов в Троицком соборе, где шли реставрационные работы. А потом, когда я стала старше и уже со всеми познакомилась, начала пропадать на лесах в Троицком соборе почти все летние каникулы.

          Я увидела мою маму тех лет, красивую, одухотворенную. С тяжелой косой каштановых волос вокруг головы, по тогдашней моде, в воздушном крепдешиновом летнем платье. Вот она, хрупкая, воздушная, легкой, летящей походкой подходит к группе студентов. Помню творческие споры, бесконечные дискуссии, которые проходили в библиотеке или студенческом общежитии. Они могли продолжаться далеко за полночь. И главным вдохновителем их был искусствовед Алик Кильдышев. Он был любимым учеником моей мамы, а она — его любимым учителем литературы. Думаю, именно это послужило и нашему сближению с ним.

Искусство было его призванием


          Альберт Васильевич Кильдышев, поэт, искусствовед, реставратор, был сотрудником краеведческого музея «Ипатьевский монастырь», как тогда назывался Ипатий, и, как говорят, был искусствоведом от бога. Он окончил художественное училище, потом педиститут, а потом, думаю, заочно одновременно философский и искусствоведческий факультеты университета. Наверное, ему было в то время немного за 30, то есть он был совсем молодым, но уже известным в своих кругах и уважаемым ученым, по крайней мере, в Костроме равного ему специалиста не было, но все его звали запросто Аликом. В нем не было никакой напыщенности, понта. Думаю, чем значительнее личность, обширнее познания, ощутимее профессиональная глубина, общая эрудиция, тем меньше в человеке напыщенности и важности. Чем больше истинного мастерства и знания своего дела, тем меньше наносной кичливости, которая, видимо, свойственна непрофессионалу в своем деле и говорит о страхе, что его не заметят. Кильдышев уже тогда был заметной фигурой, настоящим мастером, художником своего дела, несмотря на свою молодость.

          Помню его лекции в библиотеке, дискуссии со студентами — будущими реставраторами, наши с ним беседы о Гурии Никитине, об атеизме, религии, вере, древних философах и живописцах. В моей жизни, без всяких сомнений, он сыграл роль духовного Учителя. К сожалению, тогда я этого не осознавала.

          Я могла слушать его бесконечно. Помню его рассказ о ходе реставрации настенной живописи в Троицком соборе. Кажется, это было в библиотеке, и публика была разная. Но все слушали его затаив дыхание. Еще бы — сплошные загадки и расследования! Однажды кто-то задал вопрос о том, куда делась Ипатьевская библиотека. Как тогда погрустнел Алик… Какое-то время он молчал, а потом заговорил об истинных ценностях в жизни человека. Историю, древние летописи и вообще память о своем прошлом он относил к таким ценностям. Он говорил о книгах Ипатьевского собрания библиотеки Годуновых с таким же знанием и чувством, как ювелир мог бы рассказывать о редких бриллиантах. Он эти книги одушевлял. Говорил, что одним повезло и они нашли свое пристанище в хранилищах редких книг, в действующих монастырях и храмах, некоторые из-за драгоценных окладов похищены и канули в лету, другие хранятся в сокровищницах страны, но о судьбе многих ничего не известно. Во время реставрации монастыря книги, которым цены нет, находили брошенными, засыпанными мусором в подвалах разных помещений.

          Известно, что в этом собрании было много древних рукописных книг, которые были переписаны монахами в XVII веке в стенах монастыря и иллюстрированы мастерами–живописцами Ипатьевской художественной школы. Это евангелия, минеи о житиях святых, книги о чудотворных иконах. В стенах монастыря была написана книга, посвященная Феодоровской Богоматери, многие синодики. У него хранились фотографии редких старинных книг из библиотеки Годуновых, некоторые книги сохранились в городском музее, но это только крохи того сокровища, о потере которого так сокрушался Алик. От него я узнала о существовании двух синодиков из собрания рукописей семьи Годуновых, и эти бесценные рукописные книги тогда хранились в костромском музее. Я их видела своими глазами. Они были иллюстрированы. Алик эти иллюстрации называл заставками. В синодиках записывались родословные известных исторических лиц. В тех двух синодиках были родословные Годуновых и Романовых. Алик мне говорил, что род Гурия Никитина тоже был записан в синодике Богоявленского монастыря и хранился в Государственном архиве Костромской области. Правда, архив сгорел, но это произошло значительно позднее, Алик до этого пожара не дожил. Не знаю, удалось ли рукописи спасти.

          Невозможно забыть рассказ Алика об Ипатьевской летописи, о ее исторической ценности. Это было в беседе со студентами-филологами. Напряжение слушателей тогда все возрастало… И, когда оно достигло апогея, рассказчик сделал паузу. Казалось, все перестали дышать, и только тогда он тихо поведал, как и кем она была найдена.

          — Она как бы сама собой явилась, — завершил он свой рассказ и зал шумно вздохнул. Это был общий вдох облегчения. Не помню, чтобы еще кто-то умел рассказывать так, что слушатели забывали о времени, да что там, обо всем на свете…

          Его в Костроме знали. К его мнению прислушивались.

          Как хорошо я помню ощущение «кипящего творческого бульона», в котором я девчонкой-школьницей варилась вместе с Аликом Кильдышевым, творческой группой реставраторов, вместе с мамой и ее студентами.

          Какое это было прекрасное время! Каждый день приносил ощущение полноты жизни и счастья. Загадки, тайны возбуждали воображение и тянули в волшебный полет, в неведомое… Естественно, что этот период сильно повлиял на формирование моего мироощущения и мировоззрения и вообще сыграл важную роль в моей жизни. И в этом процессе становления моей личности музей — Ипатьевский монастырь — сыграл не последнюю роль.

Голограмма прошлого


          Голос экскурсовода на какой-то момент вернул меня из прошлого в реальность. Я с большим вниманием рассматривала отреставрированные фрески. Мой взгляд подолгу задерживался на особо знакомых. Всплывали фрагменты дискуссий по каждой из них, в памяти звучали знакомые голоса, я видела лица, дорогие моему сердцу…

          «Какие обширные кладовые у нашей памяти. Она хранит события, портреты, голоса… Не память, а видеоархив. Неужели вся жизнь человека записывается так тщательно и так бережно хранится? — подумала я. — Но зачем? Сколько энергии требуется на это архивирование! А ведь в природе просто так ничего не бывает. Если вложена такая программа, да еще столь энергозатратная, значит, в этом есть важная потребность Жизни».

          Я снова вызвала образ мамы. Яркая, чистая голограмма тут же явилась из кладовой памяти по первому моему зову.

          Мама была в рабочем клетчатом платье. Она, окруженная студентами, весело смеялась. Я приблизила изображение и увидела в ее руках тетрадь с шаржами. Она рассматривала свое изображение, где носки ее туфель едва касалась земли, а полупрозрачная фигурка, изображенная в позе полета, устремлялась к куполу колокольни. Я сделала волевое усилие, чтобы лучше рассмотреть ее лицо, но в этот миг все исчезло. Волевое усилие сработало как выключатель.

          «Какой странный механизм, — подумала я. — Все-таки как еще мало знает человек о себе самом. Стремится в другие миры, к другим планетам, а лично с собой разобраться не может».

          Тут мой взгляд упал на старославянское письмо, которое, подобно красивому орнаменту, подчеркивало самый нижний, четвертый ярус росписи.

Фрагмент, Троицкий собор в Ипатьевском монастыре

Странный механизм памяти


          Попыталась читать. Оказалось, что многое уже забыто. Я вспомнила, как учила старославянский, чтобы прочитать эти древнерусские тексты на стенах, как мы вместе с Аликом разбирали надписи. Это было не менее увлекательно, думаю, чем для шифровальщика раскрывать смысл закодированного текста.

          «Но если память все так тщательно записывает, почему же я забыла старославянский? Ведь я напрягала память, чтобы запомнить. Специально запоминала, заучивала! А школьная программа, а многие курсы институтской программы — совершенно забыты!

          Какой странный механизм запоминания у памяти! Информация, которую запоминаешь потому, что надо, учишь, напрягаешь волю, — забывается, как только перестаешь ею пользоваться, то есть когда это «надо» перестает ее требовать? — удивилась я. — И в то же время, она хранит и выдает по первому требованию, а иногда и без всякого требования, то, что запоминается само собой без всяких усилий, когда не намереваешься запоминать? Я помню много эпизодов своей жизни, которые, может быть, даже хотела бы забыть, или те, которые просто так, почему-то помнятся, причем со всеми подробностями, помню фрагменты спектаклей, балетов, книг, некоторые ничего не значащие разговоры. Видимо, они были значимыми для меня в тот момент, когда  запоминались. И эти сведения всплывают по первому моему требованию и даже без требования. Почему?

          Кажется, поняла! — обрадовалась я. — Память сама записывает и хранит, если мне интересно, если что-то трогает мои чувства, вызывает эмоциональную реакцию. Все, что меня трогает, вызывает отклик моих чувств или ума, вызывает сильные эмоции, память записывает. И легко воспроизводит. Я могу этими сведениями всегда воспользоваться.  Но зачем это памяти, а вернее, зачем это мне? Но если есть, я сама ставлю намерение «надо», но при этом сопротивляюсь: мне не хочется учить, не интересно,  трудно; то, что требует усилий воли, как ни странно, запоминается с трудом и помнится только тогда, когда я этим пользуюсь, то есть ставлю цель «запомнить, чтобы…». Запоминаю, пока это «чтобы» требует эту информацию. Как только перестает требовать, — все. Забывается. Здесь все как-то хитро устроено».

          Я легко вызвала в памяти образы Алика Кильдышева, учителя физики в старших классах Евгения Михайловича Боронина. Это образы людей, которыми я восхищалась. Помню их имена, и их голографические образы легко возникают в памяти, как только я о них подумаю. Легко вызываются образы людей, которые мне были очень неприятны, но их имена забылись. Все, что мне было интересно, что волновало, что было дорого или болезненно, то есть вызывало сильные положительные или отрицательные переживания, память сама, без моего приказа запомнить, неизменно записывала и  хранит в доступном для воспроизведения месте. Но если кто-то требует или что-то заставляет, память подчиняется требованию запомнить, но вот с выдачей по требованию возникают проблемы. Будто записывает эту информацию на другой диск, и прежде, чем ее выдать, видимо, памяти нужен пароль этого диска. А может быть, память хранит эту актуальную для «чьего-то надо» информацию в «предбаннике» склада, чтобы показать тому, кто требовал, что сделано, и тут же вышвырнуть, как ненужный хлам!

          Может быть, механизм памяти связан с потребностями души: вот это, что душе желательно, запоминается, а что не желательно моей душе, и для памяти не важно.

          Надо об этом на досуге подумать. Но не исключено, что надо просто научиться архивировать сведения и запоминать коды, как, например, нужные файлы в компьютере. Может, все дело в этом. Может быть, наша память действует так же, как сознание. Нет осознанности. Его нет ни в чем. Нет самодисциплины, последовательности между словами и поступками, ну и память работает так же. Если нами управляют эмоции, то эмоции управляют и памятью. Но тогда, если научиться управлять эмоциями, можно их заставить управлять памятью. Знать бы как.

          Тут я снова услышала экскурсовода. И прислушалась. Она говорила, что это деревянное кружево резали… топором! Я подошла к иконостасу и стала рассматривать резьбу.

          Очень трудно, просто невозможно было поверить, чтобы такая тонкая резьба была выполнена столь примитивным инструментом, как топор. Но может быть, были и другие более тонкие инструменты, а может, топоры-то были разные. Как бы то ни было, этот иконостас — образец удивительной работы, настоящего искусства резьбы по дереву. Гордость испытываешь, что такие умельцы на Руси были. Так сделано, «что не можно глаз отвесть».

Фрагмент иконостаса Троицкого собора в Ипатьевском монастыре

          «Из глубины веков через работу мастеров на нас струится их любовь к своему делу, волнует душу их талант, создавший эту красоту. Разве без любви к своему делу, без вдохновения можно создать такое! В великом мастере, с любовью созидающем прекрасное, живет истинный творец», — подумала я.

          А потом под самым куполом отыскала взглядом две мои самые любимые фрески — «Исцеление расслабленного» и «Уверение Фомы неверующего». Считается, что их расписывал сам Гурий Никитин, — а это непревзойденный мастер. И тут память перевела стрелки времени.



В начало                               Продолжение
 

Добавить комментарий Сообщение модератору


Защитный код
Обновить